Алекс Бор: «ДЕВУШКА У ОКНА»

(повесть, чуть больше 8 а. л.)

Повествование ОЧЕНЬ затянуто! ОЧЕНЬ много рефлексии — и практически ничего не происходит. Всякое минимальное действие (и даже отсутствие оного!) сопровождается совершенно несоразмерным потоком рефлексии и романтических фантазий героя. Бесконечная рефлексия ничего не добавляет ни к образу героя, ни к настроению, ни к развитию действия (последнее вообще никак не развивается!). Читать попросту скучно. Все длинные «интересные мысли» героя, возможно, интересны герою и автору — но никак не читателю.

Сокращать, и сокращать безжалостно! Словами, фразами, абзацами, целыми большими фрагментами и главами! В итоге от всего текста должна остаться, в лучшем случае, 1/5 от того, что есть сейчас. А в идеале — 1/10 — 1/8. Оставшееся — капитально «почистить» (убрать штампы, поправить корявые фразы, сделать «живее» язык) и несколько раз отредактировать. Вот тогда это можно будет нормально читать.

Очень много штампов — особенно в описаниях (девушек, пейзажей, фантазий и т. д.). И просто БЕСЧИСЛЕННОЕ количество повторов — как на уровне слов, так и на уровне фраз, мыслей, абзацев и целых больших фрагментов текста. Если все повторы, которые никому не нужны и только раздражают, убрать — текст резко сократится.

Может выйти нормальный рассказ.

— Неплохая вводная «бытовка» жизни Андрея. Живая, зримая. Одна беда — какая-то безликая. Нет автора, его особого выражения лица. Язык простенький…

— Действие тонет в волнах необязательных описаний, не слишком оригинальных сравнений и очень простеньких подробностей…

— ЭТО РАССКАЗ О ЛЮБВИ, УТОПЛЕННЫЙ В НЕВЕРОЯТНОМ КОЛИЧЕСТВЕ ЛИШНИХ СЛОВ… И даже красивые эпизоды тонут в ворохе лишнего. А рассказ мог бы быть неплохой. Такой себе небольшой, максимум на полтора листа. Правда, избыток мелодрамы не спишешь даже на возраст героя. А на возраст автора? Короче, обилие сладостей и сюсюканья портит и любовь, и трогательность. Ну и конечно, вторичность.

— Слегка похоже на старую фантастику — Варшавский, Биленкин, Булычев, Гор.

— Рассказать о событийном ряде — который в тексте куцый и исчезающий. О том, что такое событие, об изменениях задач героев… Роман без позвоночника, без мышц…

— Когда автор в сотый раз сообщает, что филфак — женское царство, и там царит матриархат, причем одними и теми же словами — хочется взять автомат…

Зря в конце разрушен образ Алисы-Олеси. Автор на протяжении всей повести так старательно нагнетал романтизм и высокие чувства — неужели только для того, чтобы по ним потоптаться в конце? Да, герой и героиня в конце концов встретились, и, наверное, у них все будет хорошо. Но Олеся в эпилоге — это уже НЕ ТА Алиса, что была на протяжении всей повести. В любовь ТОЙ Алисы, которая смогла победить время — веришь. В такую же любовь Олеси — нет. Мотивации стали понятны, а вера исчезла. Подробности интимной жизни Олеси убили если не все, то изрядную долю очарования повести, которое, несмотря на все штампы, повторы и затянутость, в ней имелось.

Замечания на полях текста (по мере прочтения):

— «Вместо пролога» (вступ. фрагмент про любовь) — слащаво, приторно. Мелодрама из всех щелей. Прилагательные к каждому существительному. Повторы сравнений, образов, фраз. Читатель сходу обламывается, даже не дойдя до того, что это — рассказ одного из персонажей.

— Можно, конечно, все списать на то, что это не слишком умелый рассказ юного студента (как явствует из дальнейшего текста) — но читатель, скорее всего, об этом задумываться не станет, и будет грешить на автора, а не на персонажа.

— «Бородатые основоположники» повторяются раз за разом. «…угрюмо взирали со своих надоевших портретов…» — а уж читателю-то как они надоели!

— То мысль-молния, то взгляд-молния… Стоит поискать какие-то другие сравнения.

— О том, что девушка улыбается, сказано семь (!) раз на протяжении страницы!

— Повторы, повторы, повторы. Слов, фраз, мыслей — всего, что только можно. Слово «девушки» навязло в зубах, оно встречается почти в каждой фразе. Опять всплыли «основоположники». Пережевывание одного и того же, возвраты назад по времени, повторы, рефлексии на пустом месте — и ничего не происходит. То есть, ВООБЩЕ НИЧЕГО.

— Рассуждения о лозунгах — дико банальные и просто ненужные.

— И снова — возвраты во времени, рефлексия, в очередной раз — описание «Маргариты» — практически точно такое же, как перед этим, «основоположники» и т. д. Кроме повторов — вообще ничего. Эту пару главок можно смело выкидывать целиком — они ни о чем и ни для чего.

— Много-много романтических фантазий и рефлексии на пустом месте. И опять ничего не происходит. Вот о «муках творчества» — неплохо.

— Серые печальные добрые глаза и улыбка уже достали! Сколько можно?! «У нее очень приятная улыбка и красивые глаза, — отметил Андрей…» («Шо, опять?!» (с)) «…которая не отрывала от его лица внимательных глаз…» (Ох…) «В ее серых глазах затаилась грусть, а губы были подернуты серой вуалью печали…» (пластинку заело?!)

— Разговор Ленки и Андрея — искусственный, ненастоящий. Люди так не говорят. Даже с учетом цитат из курса истории КПСС и стилизаций под эти цитаты.

Вот разговор Андрея и Лены Зверевой по дороге с поля в деревню (об их творчестве и попытках опубликоваться) — неплох. Он, по крайней мере, живой, естественный. Кстати, хорошая идея рассказа — про ребенка, который согрел ладошками Землю.

— Ретроспектива с колхозом и дневником Зверевой очень затянута. Только-только хоть что-то начало наконец вяло происходить — и тут такая длиннейшая ретроспектива. Урезать изрядно и безжалостно! В первую очередь — длиннющие пейзажи, описания трудностей студенческого быта в колхозе и часть дневника Зверевой.

— Разговор: «Мне почему-то кажется, что ты прилетела с другой планеты…» — тоже полный повтор предыдущего! (Ответ девушки — туда же.) Зачем? Показать стеснительность Андрея? Он не знает, о чем говорить? Так читатель это уже давно понял!

— Рассуждения о библиотекарше, оставившей записку, следует выкинуть все целиком.ассуждения

— Герой с его «другими мирами» и фантазиями из книг, назойливо повторяющимися раз за разом, выглядит временами инфантильным даже для своих 18-и лет. И вместо сочувствия вызывает раздражение. Романтические фантазии и увлечение фантастикой — это неплохо, но всему же надо меру знать! Это кстати, претензия не к герою, а к автору.

— И снова — много-много романтики с рефлексией. Утомляет. Сокращать безжалостно! И опять эти глаза! Сколько можно?!!

— По два раза подряд — дай почитать «Собор…», обещанного три года. Любое событие любой образ мусолится много раз, пока читатель не озвереет.

— Поперек только наметившегося конфликта — длиннющая и совершенно ненужная ретроспектива про поездку в колхоз. Убрать ее всю!

— Вся главка про колхоз и сексуальные переживания и сны Андрея, а также сексуальные похождения Герки — тоже, по большому счету, лишняя. В лучшем случае, от нее можно оставить два-три абзаца, не больше. Ничего принципиально нового об Андрее мы из нее не узнаем. Зарисовка-ретроспектива только затягивает и без того безбожно затянутую повесть.

— Беспредметный, по большому счету, разговор на «галерке» надо бы изрядно сократить. Вот и Андрей чуть ниже думает практически о том же: «Андрей вдруг понял, что ему  надоел этот бессмысленный треп…» — а читателю-то как надоел! Сокращать безжалостно!

— Пошла очередная рефлексия с ретроспективой — ах, Фиделина, почему письма не доходят, и т. д. Это уже было! Сократить.

— «Особенно сейчас, когда между президентами Кубы и России проскочила черная кошка.» — анахронизм. Тогда еще была не Россия, а СССР, и не президент, а генсек. Россия упоминается не только в этой фразе, не и еще неоднократно — до и после. Надо исправить везде на СССР (Советский Союз). Ибо время действия в повести — 1987 год.

«…он боялся,  что открытость Лерки может сыграть с девушкой злую шутку: когда-нибудь она столкнется с подлостью и предательством,  и тогда от ее детской восторженности не останется и следа… Ведь не все люди хорошие, в мире существует и немало плохих людей, а то и откровенных подонков. Не приведи Господь встретится такой на ее пути — и слетит с губ по-детски ясная улыбка,  и смолкнет задорный смех, и погаснет искрящийся радостью взгляд, и исчезнет трогательная наивность в звонком голосе…» Очень наивно и в то же время — казенно, неестественно. Автор с умным видом вещает читателю прописные истины. Да еще и делает это скучно, с каким-то надрывным пафосом — и совершено штампованными, заезженными словами и фразами. Зачем вообще это делать? Читатель что, идиот? Сам всего этого не знает?

КОНКРЕТИКА ПРОКОЛОВ В ТЕКСТЕ:

Отмечаем только наиболее бросившиеся в глаза ляпы, повторы, несообразности, корявые фразы и т. д. Ибо если отмечать все — придется цитировать половину повести.

Штампы:

«…слышу Её тихий,  как колокольчик, сладкозвучный голосок и чувствую, как неудержимо рвется мое сердце навстречу Её милой улыбке…»

«Ведь она была не совсем обычной девушкой, каких много вокруг — нет, она была подобием кроткого ангелочка, сошедшего с далеких небес на Землю.»

«…и жалость острой ледяной стрелой пронзает мое сердце.»

«И тогда Олеся  сама прильнула к его губам, словно это был сладкий источник живительной влаги, найденный среди зыбучих барханов знойной пустыни.» (Штамп из штампов! Кроме смеха, не вызывает больше ничего!)

«Олеся доверчиво прильнула к нему, как маленький котенок…»

«Шаловливый  бродяга-ветер…»

«Алиса положила ладонь на шершавую кору, медленно провела по ней, словно погладила маленького шаловливого котенка.» (Штамп и неудачное сравнение «в одном флаконе».)

«Алиса осталась в одиночестве, и оно терзало ее душу. Царапало острыми кошачьими коготками…»

Навязчивые повторы давно избитой метафоры «мысль — молния».

Корявые оборотцы:

«И Золушка убежит из бальной залы, закрыв ладонями красное от тяжелых слез лицо.»

«Тяжелых» — не самое подходящее слово, мягко говоря.

«Фантазии — добрые и приятные…»

Ничего себе «добрые и приятные»! В его фантазиях девушка рыдает, пытается покончить с собой, бросившись в море. Да уж, «добрые и приятные»!

«…с тщедушной, почти незаметной грудью…»

«тщедушная» — абсолютно неподходящий эпитет к женской груди.

«…пронзив Андрея острым, как копье тореадора, взглядом.»

У тореадора — шпага, а не копье!

«острый, как у  Сирано де Бержерака,  нос» (правда?А не длинный?)

«Было заметно, что девушку раздирает любопытство.»

Так уж прямо и «разДирает»? Может, все-таки разБирает?

«Андрей не знал, догадывается ли Танька о том, что он не совсем ровно дышит в ее сторону…»

«Неровно к ней дышит» — а не «в ее сторону».

«Андрей, если можно так сказать, неровно дышал в сторону Таньки еще со времен колхоза…»

Нельзя так сказать! Если это шутка, то несмешная. Кроме раздражения, ничего не вызывает. То, что Андрею нравится Таня, теми же словами уже говорилось ранее. Читатель не настолько туп, чтобы ему повторять одно и то же.

«…наблюдатель от цивилизации, которая обогнала Землю на много тысячелетий вперед.»

А можно обогнать на много тысячелетий назад?

«Узкий холл коридора на глазах пустел…»

У коридора не может быть холла. Холл может быть у здания.

«Ясная, приветливая улыбка не спешила слететь с ее тонких губ.»

Ага, слететь и опуститься на пол!

«И едва не бросился в девушку, как камнем, грубым словом…»

Камень, как и слово, можно бросить — но не броситься. Броситься может только сам человек. (Бросить-ся, т. е., бросить себя.)

«- У вас в городе, — ответила девушка, и с плеч Андрея снова с грохотом свалился мешок с картошкой.»

Сколько ж этих мешков у него на плечах было?

«Невысокая грудь девушки высоко поднимала шерстяной свитер…»

Неувязочка. Кстати, в самом начале грудь девушки названа «очень высокой».

«В коротком перерыве между поцелуями он поймал себя на мысли, что ему нравится целоваться с Олесей.»

…И лишь на третий день Зоркий Сокол заметил, что в камере не хватает одной стены!

«Он словно снова почувствовал себя восемнадцатилетним летним мальчишкой…»

…а она — семнадцатилетней зимней девчонкой!

«Там было много всяких забавных приколов, веселых шуток и ироничного стеба…»

А также шуток юмора, уматных хохм и пародийных высмеиваний.

«Андрей влетел на  второй этаж, словно у него за спиной были приделаны птичьи крылья.»

«…серые, цвета первой весенней травы,  глаза девушки…» «…серые, как весеннее небо, глаза Алисы…»

Разве первая весенняя трава — серая? И весеннее небо?

«Кроме нас, — робким,  но уверенным эхом повторила девушка.»

«Робким, но уверенным» — это как?

«Разговор явно не хотел склеиваться…»

«…стыдливо краснели пожухлой листвой березы и осины.»

У берез осенью листья вообще-то желтые. У осин — да, красные.

«Там, в длинной кишке полутемного коридора, окна которого выходили во двор факультета, я и видел Маргариту. Она всегда стояла на одном и том же месте — у седьмого справа окна.» (Вряд ли днем (утром) такой коридор может быть «полутемным» — если вдоль всей его длины идут окна.)

«… Крапивина Танька не читала, но Андрей много рассказывал ей об этом писателе, книги которого он очень любил, и девушка была в курсе того, о чем он пишет.» (Здесь и еще в ряде мест всплывает язык школьного изложения. Краткого пересказа темы: книги или предшествующих событий.)

«Потянул за круглую дверную ручку, отполированную до яркого, почти слепящего зеркального блеска, прикосновениями тысяч рук.» (Слишком много прилагательных к одному слову (блеска). Одно точно лишнее, а то и два.)

«На дверной ручке был выгравирован добродушный лев, совсем не похожий на грозного царя зверей.» (Гравировка на дверной ручке?! Оригинально-с… Ручка в форме головы льва (литьё) — это нормально. Но гравировка? Да и судя по тому, как была отполирована за годы ладонями эта ручка, гравировка бы давно затерлась.)

«Давно несмазанные дверные петли истошно завизжали,  как визжит упитанный поросенок,  к дрожащему горлу которого безжалостно приставили  острый нож…» (И к каждому существительному — непременно по прилагательному! Причем по прилагательному либо самому банально-штампованному, либо не вполне удачному («дрожащее горло»). Смотрится нелепо и смешно.)

«И увидел, как улыбка Маргариты стала еще шире. Андрей увидел ровные белые зубы. Лицо,  бледное, казавшееся почти восковым в полутьме коридора…» (Да это же описание вампира!)

«…залил алый румянец — так на рассвете багровеет небо, когда его качается первый луч утреннего солнца.» (Алый и багровый — это все-таки разные цвета (оттенки). А в применении к человеческому лицу передают совершенно разные эмоции.)

«Горошкину Вячеславу Михайловичу  было всего двадцать три года,  но выглядел он так молодо, что трудно было сразу поверить, что он не студент, а преподаватель — то есть человек, которого нужно именовать по имени-отчеству.» (Противопоставление через «но» в начале фразы совершенно неуместно: ведь и до, и после «но» говорится об одном и то же. Был молод (всего 23 года), и выглядел молодо. Противопоставления нет, а «но» его подразумевает.)

«…а яркое весеннее солнце радостно взирало на город с чисто вымытых голубых небес, блестя яркими лучами весеннего солнца.» (Солнце блестело лучами солнца. Ну разве так можно? Кстати, тут весеннее небо правильное — голубое. А полстраницы назад? Не серое ли?)

— Пошли, —  кивнул Андрей, дотронувшись до локотка девушки.

— Пошли, — Танька наградила Андрея хитрым взглядом антрацитовых глаз, хмыкнула,  и, высвободив руку,  молча пошла вверх по лестнице впереди Андрея. (Он же ее не брал за руку — только дотронулся. Тогда о каком «высвобождении» может идти речь?)

«Вечно прищуренные глубоко посаженные глаза хмуро  смотрели на окружающий мир. Нос оккупировал рой ядовито-желтых веснушек, которые тоже не придавали ее лицу очарования.» (Правда? Не придавали? Описан монстр…)

«Но ее легкий украинский акцент — Оксанка была родом из Бердичева» (Шутите?!)

Тяжелые предложения и эпизоды (примеры):

Мысль эта тоже была интересная, и она грозила совсем вытеснить из головы прежнюю — про визгливый скрип входной двери, похожий на оглушительное визжание упитанного поросенка, которого приговорили к смерти с целью дальнейшего поедания. С грустью осознавая, что он не Гай Юлий Цезарь, и поэтому не  может одновременно держать в голове две удачные мысли одновременно, Андрей решил отогнать на время вторую, справедливо полагая, однако, что она,  никак не зафиксированная,  поспешит исчезнуть навсегда в загадочных лабиринтах ноосферы, затеряется в шести — или сколько   их там? — слоях астрала.  И через пять минут Андрей с трудом будет пытаться вспомнить, что же было такого особенного во внезапно посетившей его мысли. Осознание же того, что в ноосфере, как и в астрале,  ничего не пропадает навсегда, сохраняясь до лучших времен, как семена, упавшие в осеннюю почву, переживают зиму и всходят весной,  то есть такая же мысль может прийти в голову еще кому-нибудь,  утешением не служило. Потому что  этот «кто-нибудь» наверняка не будет Андреем Бородиным, восемнадцати лет от роду, студентом-первокурсником филфака, которому очень хочется стать писателем…

Андрей осторожно присел на стул,  который ответил  обиженным кряхтением, в котором чувствовалось  и неподдельное восхищение неожиданной смелостью Андрея, и одновременно с этим слышалось предупреждение,  что в дальнейшем он, стул, не станет терпеть подобного рода насилия над своей и без того несчастной персоной. «Извини, приятель», — мысленно сказал Андрей стулу-инвалиду, и тот снова закряхтел, на этот раз более дружелюбно. Девушки-старшекурсницы, сидевшие на подоконнике, как курицы на насесте,  глянули на Андрея как на безрассудного смельчака, решившего пройти по канату, протянутому над Волгой,  без страховки. Стул снова крякнул, почти по-утиному, и Андрей почувствовал, что стул не станет сбрасывать его с себя, как норовистый конь сбрасывает со своей спины неумелого наездника. Андрей был благодарен стулу, которого, скорее всего, в ближайшее время выкинут на помойку, и он закончит свою жизнь, погребенный под тоннами свезенного со всего города мусора,  за то, что тот не развалился под ним на потеху публике. Особенно, наверное, надрывали бы животики старшекурсницы…

Андрей, если можно так сказать,  неровно дышал в сторону Таньки еще со времен колхоза, и Танька, похоже, тоже была неравнодушна к Андрею. И, похоже, об этом знал  весь факультет. Ну, если не весь факультет, то весь первый курс точно. В особенности пятнадцатая группа — та, с которой Андрей был в колхозе. Да и самому Андрею Танька очень нравилась. Особенно ее глаза — жгуче-карие, пронзительные, как у кубинки. Андрей не раз ловил себя на мысли, что ему хочется обнять девушку и поцеловать — прямо в губы, яркие, пухлые, безо всяких следов помады. Однако Андрей боялся, что Танька неправильно растолкует его желание, хотя ему и казалось, что возражать она не будет. Тем более, что они, кажется, один раз уже целовались.

Правда, Андрей видел Парфенон только по телевизору, в «Клубе путешественников», и на иллюстрациях  в книгах по архитектуре и искусству,   и хотя от древнего храма остались одни лишь руины, можно было не сомневаться, что афинский храм был когда-то гораздо светлее, просторнее и живее,  нежели здание современного филфака.

Герка Андрея, мягко говоря,  недолюбливал, и Андрей отвечал ему той же взаимностью, с той лишь разницей, что Андрей без особой на то необходимости старался лишний раз не вступать с  ним в контакт. (Перегруз «той», «той же», «то». «Той же взаимностью» — вообще никуда не годится. А что, бывает «не та» взаимность?)

Ноги сами привели Андрея на второй этаж, куда подниматься ему было совсем не обязательно, и не только из-за того, что первая лекция у первокурсников была в «десятке», которая находилась на первом этаже, но и потому, что сегодня девушка не пришла.

Минут через десять Танькин пыл заметно поугас, и она, демонстративно отсев от Андрея,  придвинулась к Оксанке Вильрих,  которая, как порядочная студентка, усердно конспектировала лекцию, достала из своей необъятной сумки «Декамерон», входивший в программу по «зарубежке» и перед тем, как демонстративно погрузиться в чтение, наградила  Андрея таким грозным взглядом, что он понял, что девушка обиделась на него, причем всерьез и надолго.

Давно несмазанные дверные петли истошно завизжали,  как визжит упитанный поросенок,  к дрожащему горлу которого безжалостно приставили  острый нож, и поросенок наконец-то понял,  зачем его так часто и вкусно кормили. (Нельзя так украшать текст!)

Лишние слова:

«…и она ожила, когда Афродита, богиня любви,  коснулась холодного и безжизненного мрамора божественным жезлом.»

«Холодного и безжизненного» — один из эпитетов лишний.

«И вот она подходит к своему дому, останавливается у двери и останавливается,  словно не знает, идти ли ей домой или отправиться дальше…»

Одно из двух «останавливается» — лишнее.

«Андрей рывком перепрыгнул через три ступеньки, вскочив на крыльцо.»

«Перепрыгнуть рывком» — это как? Лишнее слово. Или заменить на «с разбегу».

«…чтобы девушка не догадалась о том, о чем он думает.»

«О том» — лишнее.

«Почему чистокровная итальянка розмовляла испанскою мовою, оставалось для зрителей загадкой — но такова была задумка режиссера спектакля,  женщины средних лет, работавшей программистов в закрытом НИИ, которая очень любила приколы и розыгрыши и хотела, чтобы всем было весело.»

После «осталось для зрителей загадкой» ставим точку — и все! 2/3 фразы — лишние.

«…стесняется своего высокого, наверняка привлекающего внимания парней, бюста,  потому старается тщательно укрыть его от чужих внимательных глаз…»

От внимательных глаз — не укроешь. Герой же заметил! Значит, «от чужих глаз».

«…однако положение спасла Танька Кедрина,  которая вдруг возникла рядом словно из пустоты, которая окружала Андрея.»

Два раза «которая» в одной фразе.

Разное:

…я сегодня хотела сестру с собой взять, но она не захотела.

Всего-то другое полушарие, до которого лететь всего пятнадцать часов на самолете…

Более увереннее

К остановке подкатил очередной унылый трамвай, двери взвизгнули и отворились, выпуская на свежий воздух  серый поток очередных пассажиров.

Так что расставание со школой не стало для Андрея таким уж  горьким и болезненным. Так что, «уйдя навек со школьного двора»…

Танька чуть улыбнулась, а ее карие глаза приятно блеснули. Хотя, вполне вероятно, Танька просто улыбнулась каким-то своим приятным мыслям, которые не были никак не связаны с Андреем… (и через несколько фраз снова: «сделал приятный для себя вывод». Слишком много «приятностей»!)

…экзамен во время сессии будет все равно принимать не он, а Роза Ивановна Кузькина, которая читала лекции по курсу «совруса»,  и уж она-то никому поблажек не сделает и спуску не даст… (Тут просто напрашивается шутка вроде «…и покажет вам (нам) всем Кузькину мать!» — только от лица кого-нибудь из студентов, а не из уст преподавателя.)

Рубрики: Семинар