Оргкомитет выражает огромную признательность Наталье Лесковой за мужественную расшифровку аудиозаписей заседаний.

Заседание первое. Разбор романа Н. Деевой «Хирург».

(финальная часть вступительной лекции):

 Олег Ладыженский:

…мы будем что-то утрировать. В зале периодически будут смеяться. Я сразу предупреждаю всех, что возможны болезненные формы восприятия. Это очень хорошо. Еще раз повторяю – это очень хорошо, потому что иначе вы не запоминаете. А болезненная эмоция – это спусковой крючок, который у вас потом будет срабатывать, и вы будете вспоминать. Это – как на хорошей тренировке: получать удары, когда тебя бросают, отбить себе бока… Иначе не формируется мышечный корсет и верные навыки. Это необходимо.

Дмитрий Громов (улыбаясь):

Но до вывихов и переломов постараемся не доводить.

Олег Ладыженский:

Самая непродуктивная реакция – это «форумный вариант»: сел в позу и «я и так все знаю, я случайно сюда приехал, меня ж друзья хвалили, и начальник хвалил, и его заместитель, и секретарша»…

Дмитрий Громов:

Или наоборот: «я свои недостатки сам знаю». Тогда, извините, зачем сюда приезжали?

Олег Ладыженский:

За такие реакции будете получать по шее вдвойне. Кстати, обычно люди, получившие за это по шее, потом публикуются. Из этой скорлупы надо выламываться. Надо переживать за свой текст, воспринимать болезненно критику и получать в свое распоряжение не разбор текста, а новые инструменты.

Из всего того, что мы здесь будем говорить, вы должны суметь вытащить инструменты, которые вам помогут в работе не с этим текстом, а со следующим.

Дмитрий Громов:

То есть, с этим – это частный случай. А тут имеется в виду инструмент, который – мы надеемся – пригодится для будущей работы.

Олег Ладыженский:

И под финал я хотел бы заметить: все вопросы будут касаться ремесла и мастерства. Последнее время эти две вещи не различают. Ремесло и мастерство – принципиально разные вещи. Мне проще привести пример из каратэ. Когда проводят семинары в области каратэ — есть семинары для черных поясов, а есть семинары для мастеров 3-4 дана.

Дмитрий Громов:

А есть для цветных поясов — до черного.

Олег Ладыженский:

И там про ремесло говорят: руку сюда, а ногу сюда. Отжался 50 раз, подтянулся на турничке и пробежал кросс. Это – ремесло. Постановка удара, запястье чтоб не ломалось – это все ремесло.

Дмитрий Громов:

Стойка: ногу выпрями, ногу подогни, угол не тот…

Олег Ладыженский:

На уровне хотя бы первичного мастерства говорят: тактический рисунок боя, вход в атаку, работа сериями…

Дмитрий Громов:

Боевое состояние…

Олег Ладыженский:

А это еще более высокий уровень мастерства.

Всем сразу хочется мастерства. И вам хочется. Давайте говорить о высоком в литературе! Нетушки! О какой работе сериями можно говорить, если у вас не поставлено запястье, и при попадании по врагу вы сломаете себе руку? Пока не отжимаешься и не подтягиваешься — ни о каком мастерстве речи нету. Потому что сам себя поломаешь, а не врага.

Все, о чем мы будем говорить, это либо ремесло, либо мастерство. Каждому из вас нужны разные вещи. Одному – больше ремесло. Другому о ремесле можно почти не говорить, но надо говорить о мастерстве. Ремесло – самые определенные моменты – где можно четко сказать: руку сюда, а ногу сюда. Мастерство – всегда проблематично. Тут четких рецептов нет. Придется вместе их искать.

Дмитрий Громов:

Более того, у одного и того же автора одни моменты можно относить к мастерству, другие – к ремеслу. Вот здесь хорошо получается, и можно говорить о тонких аспектах, а здесь получилось не очень, здесь нужно ремесленное решение.

Олег Ладыженский:

Просто помните, что мастерство без ремесла не возможно. В принципе. Ни в одном деле. Нет таких дел. Вы когда-нибудь видели руки скульптора? Там борцу делать нечего. Потому что он этой глины размял за свою жизнь… Не так давно были соревнования культуристов – кто эспандер чаще сожмет. Знаете, кто выиграл? Из ближайшей консерватории пианист-преподаватель… (смех)

На этом заканчиваем вступление.

Вам нужен перерыв?

Наталья Деева:

А можно меня первую разобрать?

Дмитрий Громов (улыбаясь):

У нас демократия, по желанию, как хотите.

Олег Ладыженский:

Просим автора. Возьмите стул, не стесняйтесь. Итак, Наталья Деева, роман «Хирург».

 

Разбор романа Натальи Деевой «Хирург»:

 Наталья Деева:

Ну что ж, для меня эмоциональное восприятие текста будет весьма болезненно. На семинаре я второй раз, и вообще этот роман почти был написан к предыдущему семинару, но я не успела его вычитать, и мне было стыдно, что у меня там «руки, ноги и глаза бегают по стенам», и кое-какие недостатки я уже вижу, а что-то – все-таки нет. И сюда я пришла для того, чтоб научиться. Как говорили на предыдущем семинаре: хотите вы его продать, или хотите просто научиться? Я поняла, что продавать этот роман абсолютно бесполезно, потому что он абсолютно не коммерческий… Можно сказать, что он тренажерный. Пишу я с детства, но поскольку я живу в пригороде, у меня очень поздний старт, и благодаря этому семинару я всему научилась. Так что огромное спасибо мастерам. Кое-что удалось мне применить, что-то нет, что я упустила – хотелось бы услышать. Также благодаря этому семинару я нашла соавтора, с которым у нас совпадают и мысли, и вообще много всего. И у нас выходят две книги – одна выходит в ЭКСМО, подписан контракт, а вторая выходит в АСТ.

Ну вот, в принципе, и все.

(после разбора романа семинаристами):

Олег Ладыженский:

Посмотрите, вы во время разбора почти все время упираетесь в персонажей. Обсуждаете персонажей: этот мне нравится, этот – не нравится. Этот поступает верно, этот — нелогично. Это персонаж подонок; нет, не совсем…

Персонажи – выразители конфликта. Идите глубже, иначе разговор теряет смысл. Одному нравится Остап Бендер, а другой говорит: нет, он мошенник. Такой подход бессмыслен. Нравится — не нравится – тут никуда не денешься, хотя это не имеет под собой объективных платформ. Идите глубже! Туда, где лежат пружины текста…

Глеб Гусаков:

Роман этот я знаю давно, еще со стадии написания. Первую версию я видел незаконченную, которая потом перерабатывалась. Мне кажется, этот роман имеет один системный дефект, к сожалению, не устраненный, о нем я скажу чуть позже.

Я не зря вспомнил здесь Сергея Лукьяненко. Мне кажется, этот роман достаточно вторичен по отношению к «Дозорам» — проблематика та же. Есть тайные пружины, которые двигают человеческим обществом; есть некая каста, которая управляет… Очень похоже. Там «иные», которые не совсем люди, тут «клетки», которые не совсем люди. И те, и другие, что у Лукьяненко, что у Деевой, вне добра и зла, они не являются по отношению к нам ни хорошими, ни плохими. У Лукьяненко эти питаются положительными эмоциями, эти – отрицательными, но светлые и темные — по отношению к обыкновенным людям — и те, и другие «хороши». То же самое и у Деевой. Общая проблематика прослеживается. И фагоциты, и киллеры, и хелперы, которые действуют по совершенно нелюдским, с точки зрения морали, законам – они не совсем люди. Роман вторичен. И мне не интересно читать о существах, которые не люди до такой степени.

А системный дефект заключается вот в чем… Сейчас я буду излагать свои теории, как всегда. Фантастическое допущение должно соответствовать уровню проблематики произведения, оно не должно быть выше или ниже его. Поясню на примерах. Когда Лем писал «Солярис», ему нужно было написать эпистемологическое сочинение – о пределах человеческого познания. Он сам говорил: я писал эпистемологический роман. То есть, ему нужен был принципиально непостижимый для человеческого разума объект. Он изобрел планету Солярис, он подробнейшим образом доказал, что это объект непостижим. Симметриады и прочее – эта «соляристика» занимает две трети романа.

Дмитрий Громов:

И при этом она полностью феноменологическая, без системного аппарата.

Глеб Гусаков:

Да. Лем совершенно четко показал: ребята, этот объект непостижим, его мотивы непостижимы. Это было специальное фантдопущение, которое полностью ложилось в ту проблематику, которую хотел выразить Лем своим романом.

Если Олди хотят показать, что в Ойкумене такое общество, где существует телепатия, и поднять проблему ксенофобии, а также ряд других проблем — они совершенно четко подбирают фантдопущения, которые соответствуют заявленной проблематике.

Здесь фантдопущение явно превышает заявленную проблематику. Оно выше нее.

Олег Ладыженский:

В какой-то степени – да…

Глеб Гусаков:

Если существует такая система, почему она допускает мировые войны?

Олег Ладыженский:

Система глобальна, а конфликты локальны… Система большая, а конфликты показаны на трех-четырех людях.

Глеб Гусаков:

Да, система глобальна, а конфликты – локальны. Поэтому можно было взять другую систему. Более того, можно было написать реалистический роман. И реалистический роман со всей этой системой конфликтов – он был бы не хуже.

Олег Ладыженский:

Вообще, почему мы живем в таком плохом мире, если фагоциты «мочат» всех, помеченных черным крестом?

Глеб Гусаков:

И мне это интересно узнать, как читателю! Почему мы живем в таком плохом мире?

Дмитрий Громов:

И, с другой стороны, почему этот мир до сих пор не сдох, если…

Глеб Гусаков:

Да, и мне интересно! Есть такое мощное фантдопущение — почему оно не используется на всю катушку?

Наталья Деева:

Я могу ответить. Потому что есть внутрисистемный иммунитет, есть еще система внутриличностного контроля…

Дмитрий Громов:

Так я хочу прочитать в вашем тексте, что такое система контроля, кто ей занимается…

Олег Ладыженский:

И почему они не пришли еще к Ольге…

Глеб Гусаков:

Где вторая часть тогда, почему это не дилогия и не трилогия, если замысел этого требует? Мне не хватает масштабности.

Олег Ладыженский:

Или надо допущение сузить.

Глеб Гусаков:

Да, может, это какие-то локальные явления, проявления гомеостатического мироздания… Вот это – системная ошибка романа, как мне кажется, неустранимая. Остальное – хорошо. Я закончил.

Олег Ладыженский:

Спасибо.

Дмитрий Громов:

Ну что, дамы и господа, делаем перерыв, через 5-7 минут собираемся здесь.

(после перерыва):

Олег Ладыженский:

Итак, поехали. Роман Натальи Деевой «Хирург». Я этот роман читал первым. Читаю – хорошо. Есть о чем разговаривать, но – хорошо! Неужели, думаю, в этом году вырос уровень семинарских текстов? Потом я прочитал все, и понял, что я ошибся, конечно.

(Смех)

Итак, роман читается с интересом. Это первичное восприятие, еще без анализа. Сюжет выстроен, интрига – работает. Где-то лучше, где-то хуже, но это намечено. Язык чистый, литературный. Минус языка – какой-то особой стилистики нету. Сказать, что есть «стиль Натальи Деевой» — нет. Просто обычный, ровный, литературный язык. Речь идет легко, верно, образно, действенно; срабатывает особый упор на глаголы… Почти все авторы-женщины обожают прилагательные, Деева – нет. Идут глаголы, а глаголы – это мышцы текста, а существительные – кости текста.

Реплика из зала:

Нора Галь – наше все.

Олег Ладыженский:

Говоря об общем впечатлении: стиль – рабочий, но не имеет лица. Вот, скажем, я Бабеля с Алексеем Толстым не перепутаю. А тут… Я знаю многих, кто бы так мог написать, кто умеет так легко и хорошо писать. Но «хорошо» в нашем деле – не самое главное. У нас должно быть уникально. Хорошо – это не показатель.

Что в тексте, на уровне стратегии, зацепило? Постоянно банальности выдаются за философские откровения. «Для мироздания важна потеря каждой индивидуальности, а мы, понимаешь, пренебрегаем человеками…» Дамы и господа, я это уже читал у Достоевского, и у Гессе. И откровенно говоря, в гораздо более изощренных формах. А мне подают эти сентенции, как открытие за открытием. Юный и малообразованный читатель, возможно, съел бы это как открытие. Но аудитория этого романа – совсем не четырнадцатилетние. А взрослый человек на эти откровения будет так смотреть: ну мне еще раз сообщили: «тварь я дрожащая…» Философствовать надо так, чтоб этот текст порвали на части и в каждом блоге вставляли в цитаты. Вот тогда можно себе позволить философствовать. Если не «рвут на сувениры»… Или наоборот, годятся крики: «Я не согласен категорически!» Ясно? Если ваши откровения не вызывают яркой реакции – философствовать лучше не надо. Пусть вашу философию потом либо взахлеб хвалят и оближут с ног до головы, либо взахлеб ругают. Иначе – избегайте сентенций. Они не работают.

Фабула и сюжет. Давайте немножко определимся с пониманием. Много есть определений, что такое фабула или сюжет. (улыбаясь) Не слушайте литературоведов! Почему? Литературовед анализирует уже готовое. Это другая профессия. А мы с вами говорим, как надо сделать то, что еще не сделано. Как пользоваться инструментом, когда книга еще не написана.

Мне нравится такое определение: «Фабула – это ваша история, ее цепь событий в хронологической и действенной последовательности. Причинно-следственная зависимость…»

Дмитрий Громов:

Она линейна…

Олег Ладыженский:

Линейна от начала до конца. Вот с этого началось, вот этим – закончилось. Вначале фильма «Властелин Колец» показывают, как «мочили» Саурона и отрубали ему палец. Это фабульное начало. С этого началось. Потом колечко покатилось от одного к другому.

Это фабула.

Сюжет – то, как вы эти события художественно расположите. Вы можете начать роман не с начала фабулы. Вы в прологе поставите кусок из финала. Вы можете запустить события по четырем сюжетообразующим линиям. Иногда говорят: он придумал сюжет. Ерунда! Фабулу он придумал. Великолепную фабулу. Очень увлекательную. А сюжет – это как автор художественно ее выстроил. Чем начать, чем закончить, что посередине.

Наша фантастика во многом фабульна. Мы часто пишем для очень молодого, невзыскательного читателя – и сами не умеем построить сюжет, сплести полифонию из трех тем.

 Дмитрий Громов:

Классика многих фантастических произведений – «классика» в плохом смысле слова — типовой вариант — квест. Более или менее интересный, лучше или хуже написанный. Герои идут за чем-то и куда-то, происходят какие-то события, даже меняется мотивация, но все идет последовательно, по одной линии.

Олег Ладыженский:

 

И по хронологии. Это фабульная литература. Самое простое построение из всех возможных. То есть, вы говорите: я композитор! — а сами не умеете не только песню сочинить, не говоря о симфонии или оратории, но и наиграть сложную тему. Вам нужен аранжировщик. А кто у вас аранжировщик? У вас никого нет. Вы должны уметь сами аранжировать тему.

Еще в русле стратегии хочется упомянуть треножник восприятия. Интеллектуальная линия вполне развита. Интеллектуальная линия романа – то фантдопущение, которое мы сейчас обсуждаем. Система биологическая, клетки такие, клетки сякие. Она стратегична, а для Глеба – роман скорее тактичен… Но интеллектуальная линия романа – налицо. Мне есть, о чем подумать, как читателю. В детективе – это интрига, в научно-фантастическом романе – интересные фантастические допущения. Есть здесь это? Есть.

Эмоциональная линия – сопереживание герою. То, что вы все здесь обсуждали 90 % времени. Она в наличии? В наличии. Почему ее все обсуждали? Потому что она бьет по эмоциям, это то, что мы воспринимаем сразу.

Дмитрий Громов:

У кого-то отрицательные эмоции, у кого-то положительные. Кто-то сопереживает герою, кто-то ненавидит, и так далее. Но сопереживание, как мы видим, есть у всех. Значит, работает.

Олег Ладыженский:

Эстетическая – это стиль. Насколько прекрасно я все это написал. А вот эта линия недоразвита. Она в наличии, но она выражается скорее в том, что автор чисто пишет. Чисто. Особо придраться не к чему. Но мне и не хочется бегать и кричать: как она, зараза, предложения строит! Ух!!! Когда я читаю Бабеля, мне хочется кричать. Как он умудряется это построить! «Тут наши достали из гроба пулемет и начали сыпать по заводским громилам…» Здесь этого нет. Все стерильно. Стиля не наблюдаю. Хотя все уравновешено. Как по мне — в соавторстве или нет — стоит работать со стилем, который вдруг приобретет (кроме чистки, когда редактор говорит «все чисто») свое лицо.

Дмитрий Громов:

Переходим к структуре произведения. Это то, о чем говорили, и, по-моему, уже все уши прожужжали, кому можно и кому нельзя. Это экспозиция, завязка, развитие действия, кульминация, развязка.

Олег Ладыженский:

А ты повтори еще раз. А то мы им все уши прожужжали, а как доходит до дела…

Дмитрий Громов:

В романе «Хирург» необходимая структура имеется. И достаточно сбалансированная: есть экспозиция, есть завязка, есть развитие действия – где-то подзатянутое, но об этом позже. Кульминация и развязка – все есть. Общая типология структуры – все на месте.

Соотношение частей по объему, по интенсивности развития действия, по логическим построениям – в приемлемом виде. И если автор согласится с некоторыми доработками, о которых уже немножко говорилось, то баланс может стать еще лучше.

Есть задержки в середине и во второй трети романа по развитию действия, но мы о них подробнее расскажем чуть позже.

Архитектоника сюжета налицо. Об этом уже говорилось: линии действия переплетаются, то есть фабула выстроена в сюжет достаточно прилично, даже можно сказать, хорошо выстроена. Сюжет не линейный, идут разные линии действия — где-то они убегают назад, где-то забегают вперед, хотя, вроде бы, идут параллельно, сильно во времени не смещаясь.

По нашему мнению, стоило бы сохранить заголовки внутренних частей по именам. Иначе получается диссонанс. Тут у нас идет как? Хирург, Шалый, Алекс и асоциальный элемент. Этим подчеркивается особая роль Ольги, но когда я это читал, я дергался и не совсем понимал, что это заголовок. Я привык, что идут имена, имена, имена персонажей. И тут – бац – асоциальный элемент. Что такое? Может быть, стоит вместо асоциального элемента поставить собственно Ольгу? Что она асоциальный элемент, читатель и так прекрасно поймет, без заголовка, из текста романа. И смотрелось бы просто логичнее.

Язык, в принципе, хороший, Олег уже отмечал…

Олег Ладыженский:

Стиль и язык не путайте. Это разные вещи.

Дмитрий Громов:

Да. Язык меняется в разных частях произведения, когда речь идет о разных персонажах. Где-то он более образный, где-то более жесткий — в зависимости от того, о каком персонаже идет речь и какие события происходят. Форма подачи соответствует содержанию. Это хорошо. Какие-то мелочи можно доработать, но в целом нам понравилось.

Персонификация речи персонажей — да, есть. Все персонажи говорят и думают — то бишь внутренняя речь — по-разному. Спутать их между собой невозможно. Они разные, и это хорошо есть, и хорошо весьма. Даже эпизодические персонажи, не говоря уже о главных. Образ мыслей, манера разговора соответствует характеру персонажей.

Единственное замечание – по Шалому…

Олег Ладыженский:

У меня здесь есть буквально два слова – еще не по Шалому.

Все, что мы говорим – это не истина в последней инстанции. Можете соглашаться и не соглашаться. Но про язык и стиль… Почему для меня стиль — дистиллированный, а Дмитрий говорит, что язык хорош? Это разные вещи. Приведу пример, более мне понятный. В воинских искусствах на востоке говорят так: школа – это совокупность характерных приемов, а стиль – это манера использования их. Понятно? Набор приемов характеризует школу. Как эти приемы исполняются – это стиль отдельного человека или стиль направления. Так вот, язык – это школа. И мы видим – школа выполнена. Откатала автор «школу» на фигурном катании. А стиль – это уже как автор пользуется этими приемами, это индивидуальные особенности автора. И мы видим – особенностей нет. Все «школьно», академично…

Дмитрий Громов:

А теперь конкретно по Шалому.

В принципе, персонаж проработан. Я понимаю, что он вам совершенно чужд, как человек, который очень не нравится. На него было положено немало сил, и, в принципе, получилось. Но местами среди «братковского» жаргона попадаются инородные слова. Нет, понятно, что жаргон перебивается нормальной речью, нельзя же все время говорить на жаргоне. Это нормально. Но периодически появляется интернет-падонковское «сцуко» — «братки» так не говорят. Есть еще ряд выражений «не из той оперы». Не из блатного или псевдо-блатного, а из подростково-интернетского сленга.

Сленг нужно выдерживать. Если это «братковский» жаргон, то он должен быть «братковским» без примеси «падонковского». Потому что вряд ли Шалый сидит в интернете, и нахватался «падонковских» слов. Это очень сомнительно.

Есть еще один момент. Периодически у Шалого появляются слишком «интеллигентские» обороты. Нет, очень правильно заявлено, что он в свое время и на инструменте играл, и музыкой увлекался, и Вагнера любит, и не совсем уж полный лох. Школу закончил, может, даже нормально учился… Но, но, но! Местами обороты слишком гладкие, и аллюзии-ассоциации, которые у него всплывают – это мышление человека как минимум с высшим образованием.

Олег Ладыженский:

С консерваторией за спиной.

Дмитрий Громов:

Это бывает не часто, но периодически всплывает. На наш взгляд, следовало бы, с одной стороны, убрать инородные моменты жаргона, а с другой стороны, эти излишне «интеллигентские» обороты… нет, не свести их к жаргону, естественно, а просто свести к нормальному уровню человека, закончившего среднюю школу, и не более того. Иначе получается диссонанс с образом. Не надо усиливать жаргон! Просто моменты, выпирающие выше уровня образованности, интеллекта Шалого – их надо «срубить», потому что это не его выражения.

Олег Ладыженский:

Я вижу, что с Шалым работы было дико много. Автор очень постарался и, может быть, прыгнул выше головы. Потому что этот персонаж не знаком автору ни по среде обитания, ни по привычкам, ни по манерам. Если личные контакты и были, то в очень гомеопатических дозах. (улыбаясь) Сомнительно, что Наталья провела жизнь «на киче»…

Дмитрий Громов:

Что среди друзей полно бандитов…

Олег Ладыженский:

Шалый выписан неплохо. Но «на лбу написаны десять классов». Видно, что персонаж «сделанный». Очень хорошо сделанный, но сделанный. Чего не хватает? Ему не хватает плотскости. У него уже и клыки, и слюна течет; показано, какой он плохой. И рубаху он рвет, и подчеркнуто, что он убивал. Это все уже слишком. Это, грубо говоря, интеллигентный автор все время мне показывает, что у него клыки, и с клыков капает слюна. А то я сам не пойму…

Я все время сейчас, как попка-дурачок, привожу один и тот же пример – говорю о невинности нашей фантастики. Когда мы описываем убийцу или подлеца, мы не заходим дальше границы. Мы остаемся в рамках детско-подростковой литературы. Вот, скажем, в «Поднятой целине» у Шолохова был белогвардеец, шпион, внедренный на хутор, который должен был убить семью казака – они подслушали разговор местных предателей. Шолохов — мастер, он знал, что пишет. Там четко прописано, как он, когда надо убить казачку, жену хозяина, на нее наваливается, душит подушкой, хватает топор… Это очень хорошо прописано. И когда под ним бьется, задыхаясь, эта крупная молодая казачка, он вдруг испытывает резкий прилив сексуального желания. Под ним мощное сильное тело бьется, сопротивляется… И он понимает, что желание — лишнее, что он начинает тормозить, и опускает обух на подушку, на лицо, и слышит, как хрустит… А?

Реплика из зала:

Ужас…

Олег Ладыженский:

Вот это – Шалый. Только без рефлексии. Белогвардеец убивал. Старый опытный офицер. Поэтому он спокойно лишнее желание отметает и обухом ломает лицо.

Вот этих вещей Шалому не хватает. Не топора и казачки, не в этом дело. Но мы боимся подсознательно этих вещей. Мы боимся их описывать, мы не умеем их описывать. Мы вместо этого громоздим красивейшие сцены поединков, и драк, и убийств, и все плачут, и все страдают. А это просто: подушка – и хруст. Хорошо прописано – пробирает, аж трясет.

Если с детьми – Оля и Алекс – это допустимо, то Шалый должен быть такой. Без комплексов. Он и так слишком часто вспоминает, что он убивал. Человек, убивающий регулярно, об этом вообще не вспоминает. Это для него так же обыденно, как для нас – отредактировать рассказ. Мы же не вспоминаем об этом все время?

Дмитрий Громов:

По характерам персонажей. Характеры заявлены и раскрыты. Они разные, яркие, индивидуальные, непохожие. Практически все персонажи вышли достаточно выпуклыми, объемными и вполне достоверными, за исключением того, что Олег сейчас сказал по Шалому.

Олег Ладыженский:

И то, что вы спорили по персонажам: одному нравится, другому не нравится – это тоже говорит о выпуклости и объемности персонажей.

Дмитрий Громов:

Кстати, это уже мастерство — то, что мы говорим про Шалого. Уровень ремесла здесь полностью выбран. Тут нужно работать на уровне мастерства. Тут учить автора ремеслу построения характера – не надо.

Развитие характеров присутствует в достаточной мере. Естественно, что у Ольги и Алекса развитие характеров — в большей степени. Это молодые люди, попавшие в экстремальную ситуацию, где идет ломка, поэтому они меняются сильнее и быстрее, чем остальные. Хирург и Шалый – они люди постарше, их характеры сформировались до того. Более того – ситуация для них не настолько экстремальна. Хирург то спасает жизни, то убивает, для него это не есть что-то принципиально новое… Шалый и так бежит от тех, кто его хочет убить, он постоянно на взводе, убивает. Для него экстрим продолжается. Было бы странно, если бы у него менялся от этого характер – из-за того, что за ним опять охотятся, или оттого, что он опять кого-то убил.

Первый раз, что ли?

Чувствуете разницу? Раскрытие характера – и изменение и развитие характера. Раскрытие – это характер, который уже сформировался, просто читателю постепенно показываются его черты, нюансы. Развитие – это изменение характера в процессе повествования.

Олег Ладыженский:

Вот роман-то вроде бы хорош, но… Не столько фантастическая система допущения, сколько этическая система романа, которая выводит в конце концов меня из конфликта на кульминацию — она вызывает у меня смутное раздражение. Я не формулировал это, пока не дочитал до конца. Вот сижу, читаю… Хирург же убийца… такой симпатичный дядя. И роман по его имени назван. Убийца! Я понимаю, что за ним трупов – как блох на собаке.

Дмитрий Громов:

Чуть меньше, чем спасенных. Или примерно столько же.

Олег Ладыженский:

Он же не молодой человек, и не первый день занимается этим милым и приятным делом. Значит, трупов до фига. Все они, безусловно, плохие, но у них были мамы, жены, дети… Так, думаю, что-то он не очень белый и пушистый. А мне все время говорят, что он – белый и пушистый! Благороден, зараза! Ничего себе, благороден!

Далее — Ольга. Как ни крути, а Ольга – супер-пупер убийца. Супер-киллер! И однажды супрессора рядом не окажется. В магазин она пойдет за хлебушком…

Дмитрий Громов:

Если до того еще можно было списать первую тетку, которую Ольга приложила, с которой они не разминулись на дорожке — на то, что Ольга еще не знала, на что способна, и по незнанию ее приложила… Но дальше она уже знала! И теперь знает. «Незнание закона не освобождает от ответственности». В начале чисто по-человечески ее понять можно: она не знала, что повлечет за собой ее гнев и душевные порывы. Но потом-то она уже знает!

Олег Ладыженский:

Пройдет три года, Алекс ее разлюбит и уйдет к другой… Быть не может? Запросто! Что дальше будет? Пирамида из трупов. И Анжелку-то она грохнула по большому счету ни за что. А чем это Анжелка такая плохая? Ну, дура-баба… И что?

Реплика из зала (Деева?):

Ольга оговаривалась, что… цитирую: «Никто не видел, какая тьма клубилась внутри этой женщины».

Олег Ладыженский:

Это все разговоры. Дескать, я же вижу, что персонаж «черный», что ж его не убить-то! Хорошая отговорка! Причем она об Ольге говорит в десять раз больше, чем об Анжеле. Она взяла себе право решать: она же увидела, какая тьма там клубится! Она же все понимает!

Еще раз повторю: я об этической системе говорю.

И Ленка с ее компанией. Она же никуда не делась, эта компания где-то рядом… Они через полгода придут. И хорошего в них мало, хотя их Алекс типа «спас». Но с этической точки зрения они ребята непривлекательные…

Короче, меня все время не оставляло подозрение, что из-за любви и светлых чувств нарушается система, которая худо-бедно, но работала. Если организм еще живой, и жизнь сохраняется крайне опасным товарищам… Самым опасным сохраняется жизнь! А тем, кто пришел… менты пришли за этими товарищами – ликвидаторы, супер-фаги – их почему-то из ружья и по голове… Они молодцы, они говорят: система-то работает, а вы тут хотите черт-те знает что делать!

Я себе пишу: так и должно быть, что ли?

Вот эта этическая система меня вывела из равновесия.

Дмитрий Громов:

И в итоге получается существенный момент: финал романа неоднозначен. Интересно, это так и задумывалось? Что читатель не знает, кто реально прав: Хирург или палачи? Личные моменты — да! Сочувствует, любит, спасает – понятно. Но мы говорим о глобальном. Об этике. И о мироздании. Получается, новые сущности, в первую очередь Ольга, как представитель этих новых сущностей – это что? Неужели, как звучало одно из предположений Хирурга, проявление нового этапа развития человечества? Развитие организма, болезнь роста? Это может быть опасная мутация организма, которая неизвестно к чему приведет — к уродству, к смерти. И это может быть смертельная инфекция. Три варианта, собственно говоря.

Какой из них на самом деле есть – ответа в романе не дается. В общем-то, и не надо его давать, иначе это был бы совсем другой роман…

Олег Ладыженский:

Главное, чтоб автор это для себя знал.

Дмитрий Громов:

Ольга-то ведь в любом случае продолжит убивать, и совсем не обязательно подонков. Просто на кого-то разозлится, как на ту тетку, и Алекса не окажется рядом. Он же не может все время как привязанный за ней ходить?

Олег Ладыженский:

В стрессовых ситуациях Ольга будет «мочить». Всю свою жизнь.

Дмитрий Громов:

Она реально опасна. И вряд ли она научится контролировать свою агрессию, потому что это идет не от нее, это идет, грубо говоря, свыше… или «сниже». Это проявление иной силы в ней. То есть по-человечески понять Хирурга можно, но если эта зараза начнет распространяться – а она уже начала, потому что Ольга не одна такая – приведет это к изменению человечества или к его гибели?

Говорилось, что в романе есть авторская позиция. Но вот здесь она не ясна. Конкретно в этом этическом моменте. Никто не призывает давать ответы на все загадки мироздания – что это было: чума или болезнь роста. Или мутация. Но, может быть, стоит немного усилить этот момент в финале. Чтобы Алекс об этом хоть ненадолго задумался. Когда они уже едут обратно с Ольгой… А если она с его мамой поссорится? Он привез домой девушку, какая замечательная девушка, они друг друга любят… Алекс поступил в институт, ушел на лекцию, Ольга осталась дома, что-то не поделила со свекровью. Оппаньки – и мамы нету. Или пришел друг Тоха, сказал ей что-то не очень приличное, пошутил неудачно… Бац – и нет друга Тохи.

Олег Ладыженский:

Хорошая такая жизнь – на вулкане все время.

Дмитрий Громов:

Обычный читатель вот так, как мы сейчас разбираем текст, анализировать не будет. И для него получится если не совсем хеппи-энд, то что-то близкое. От палачей отбились, Алекс щитом Ольгу прикрыл и вместе с ней поехал домой навстречу новой светлой жизни. А какая будет эта «новая светлая жизнь», и будет ли эта жизнь вообще – большой вопрос.

Олег Ладыженский:

Для них-то да. А кто жить будет рядом…

Дмитрий Громов:

Да и он может через месяц ужаснуться от того, что она в очередной раз учинила. Опять же, не по собственной злобе — ее шарахнуло то, что она не может контролировать.

Олег Ладыженский:

Почему мы тут так надолго застряли? Потому что это самая большая проблема романа…

Дмитрий Громов:

И вот здесь, именно здесь, не хватает авторского отношения. Во всем остальном оно есть. А здесь — не хватает.

Олег Ладыженский:

По этике романа, по системе этической – и нет отношения!

Дмитрий Громов:

И особенно к тому, на что эта этика вышла в конце. К тому, как было до момента, когда выяснилось, что Ольга – мутант, супер-киллер, авторское отношение было понятным, четким, и мы, как читатели, его в основном разделяли. У нас диссонансов не возникало. А здесь – оп! – непонятка получилась.

Олег Ладыженский:

И снова – персонажи. Живые, выпуклые, индивидуализированные. И переход от юноши-ботаника к братану работает на контрасте. Стиль, манера подхода, язык меняется. И все равно мне чего-то не хватает в каждом из этих персонажей. Сижу, думаю – чего? Реалистичность – есть. Даже в Шалом… Я бы, может быть, усилил ряд моментов, физиологичнее его сделал, но речь о другом. В каждом персонаже существует некая карикатурность. Элемент штампованности. Если «братан», то «братан в квадрате», и даже Вагнер не спасает. Если «ботаник», то «ботаник в кубе». Вот этот элемент утрированности меня выводил из равновесия. Как это решать – не знаю. Здесь работает «мера плотскости» автора. Плотскостью я называю то, как автор видит плоть персонажа. Мне не хватает. Автору может хватать. Карикатура – это не обязательно «вот такенный нос и уши»…

У этой проблемы есть два решения. Первое – убрать лишнюю карикатурность, лишний «кубизм» и «квадратизм». А второе – усилить. Еще больше усилить. Взять у Шалого и усилить – допустим, он к убийствам вообще никак не относится, полностью равнодушен. Не в смысле «при виде крови у меня когти вырастают», а все равно Шалому абсолютно…

Что у нас дальше?

Дмитрий Громов:

Роман, на наш взгляд, зависает между разных возрастных аудиторий. Ольга и Алекс — манера подачи их линий ориентирована… нет, не на подростков, а на молодежь в первую очередь, приблизительно на их же возраст. А Шалый – на более старший возраст. А Хирург – на еще более взрослый. А проблематика романа – совсем взрослая: и этическая, и психологическая, и фантастическая.

Это не значит, что нельзя писать про молодых людей. Да сколько угодно, хоть про детей можно писать в совершенно взрослом романе, не вопрос. Это не значит, что нужно делать героев старше, мы к этому не призываем. Но, скажем, надо более взросло давать манеру изложения от третьего лица, когда говорим о юноше с девушкой.

Олег Ладыженский:

Тут нужно понимать так, что если мы пишем для юного читателя, скажем, 13-14 лет, то сцены Шалого слишком реалистичны. Если же я пишу для тридцатилетнего и старше, то сцены Шалого проигрывают аналогичным сценам из реалистической литературы. Если я адресую текст подростку, то все медицинские термины Хирурга – подростки заснут на этом. Оно им не интересно. Если я — взрослый, то я буду с интересом читать эту медицинскую теорию: какое фантастическое допущение, какое оно интересное! Но я засну на бойких похождениях юнцов, которые для меня простые, понятные, и ничего там особенного не происходит, все ясно.

Тут разнобой аудиториальный. Свежий роман Дивова «Симбионты» — вы читали?

Наталья Деева:

Внимательно!

Олег Ладыженский:

Вы тоже согласны с тем, что это детско-подростковая литература? А мат в тексте? Это как? Нормально ребенку пойдет? (смех). В «Симбионтах» мата более чем достаточно, готов с цитатами доказать, а народ читает – взрослый народ! – и говорит: какой хороший подростковый роман! (смех).

Роман действительно хороший! Но мы, взрослые, не замечаем ряд моментов. Потому что для нас эта лексика привычна. Для нас выражение «пошел ты на хер» нормально. Так мне же говорят, что это самый светлый подростковый роман последнего времени!

(хохот)

 Дмитрий Громов:

Это относится не к недостаткам и достоинствам романа, это к тому, что читатели – взрослые читатели – его не совсем правильно позиционируют как подростковый. Это для тех подростков, которых представляет себе более взрослый читатель.

Олег Ладыженский:

И вот здесь у Деевой «поплыла» аудитория. На теориях Хирурга подросток заснет, но взрослый заснет на приключениях Алекса.

Дмитрий Громов:

Конечно, Олег сейчас сознательно утрирует насчет «заснет», но дисбаланс имеет место. Не фатальный, чтобы вдребезги и пополам переделывать, но уравновесить хотелось бы.

Олег Ладыженский:

(смеясь) Я предупреждал, что мы будем утрировать, с самого начала. Потому что иначе не достучаться.

Дмитрий Громов:

Переходим к автору. Авторская индивидуальность, авторское неповторимое видение мира и уникальный авторский стиль. Часть из этого присутствует в полной мере. Неповторимое видение мира – присутствует, тут вопросов нет. Авторская индивидуальность — есть, а вот уникальный авторский стиль, о чем уже говорилось…

Олег Ладыженский:

Личность автора есть, а авторский стиль – не очень.

Дмитрий Громов:

Личность — это и авторская позиция, и отношение к происходящему, к героям, идеям, которые в текст заложены… Есть? Есть! Личность проявлена? Проявлена. А вот неповторимого, индивидуального, уникального стиля… По-моему, он только формируется.

Олег Ладыженский:

Может, соавтор добавит. Насколько мы знаем, Деева сейчас пишет в соавторстве с Цюрупой. На конфликте двух манер может получиться стиль.

Переходим к действию… Кстати, это все стратегия! Мы еще до тактики не дошли.

Действие строится на конфликте. Собственно, и сюжет строится на конфликте. Экспозиция – это расстановка сил конфликта, завязка – это первое зерно конфликта, из которого прорастает развитие действия и, собственно, развитие конфликта, который доходит до своей высшей точки в кульминации, и получает в развязке решение конфликта. Или мы показываем, что решение невозможно – это тоже позиция. Действие строится на конфликте, на событиях, как позвоночник складывается из позвонков.

Событие – это поступок, явление или факт, принципиальным образом меняющий задачи действующих лиц. То есть: я хотел дать ему в морду, выяснилось, что это мой потерянный во младенчестве брат – и не дал. (смех). Задача изменилась.

Умение построить связный и насыщенный событиями ряд, который базируется на конфликте и выходит в пике на кульминацию – это признак умения писателя построить действие. Не «экшн», в котором все бегают по крышам 48 страниц подряд, а действие. Действие может быть внутренним и внешним. С внешним все понятно – это действия тела. Внутреннее – это действия психики, души…

Дмитрий Громов:

Интеллекта…

Олег Ладыженский:

Внутреннее действие – это изменение характера, переживания…

Дмитрий Громов:

Изменение мировоззрения, отношений между персонажами и далее по списку.

Олег Ладыженский:

Внешнее – это положение объекта в окружающем мире. То есть внешнее действие – это как действие внутреннее проявляется в материальном мире.

Дмитрий Громов:

Теперь о динамике внутреннего и внешнего действия, сквозного действия, событийного ряда, интриги.

В принципе, все это в романе присутствует в полной мере. Лично мы читали роман с интересом. Интрига хорошо закручена, есть драйв и саспенс. Саспенс – это ближе к внутреннему действию, а драйв – ближе к внешнему, хотя они друг в друга переходят. В принципе, внутреннее и внешнее действие неплохо сочетаются друг с другом. Почему? Собственно говоря, что такое – сочетаются? Это не когда отдельно подумали, отдельно побегали, а когда на основе происшествий и событий человек внятно реагирует, у него меняются цели, задачи и характер, меняются взаимоотношения с людьми. Он принимает новое решение, и на основе этого происходит какое-то очередное внешнее действие. То есть, внутреннее и внешнее ведут одно к другому. Внешнее действие инициирует внутреннее, внутреннее инициирует внешнее. Цепная реакция получается. В принципе, эта реакция здесь есть. На основе изменившихся обстоятельств меняются герои, принимают новые решения – и снова из-за этого меняются обстоятельства.

Но некоторые недостатки есть. Это середина и вторая треть романа. На наш взгляд, затянуты похождения Алекса в Крыму. Это здесь заметили почти все семинаристы. Особенно затянуто проживание Алекса у старушки.

Олег Ладыженский:

Старушка хорошая, а действие затянуто.

Дмитрий Громов:

Он слишком долго там живет – и практически ничего не происходит. Ну, познакомился с девушкой-продавщицей, ну, поболтали-пофлиртовали, зацепились с местными хулиганами, как-то их обошли… Хулиганы пропали, больше нигде не появлялись, девушка… Я от девушки ушел, я от бабушки ушел (смех). Алекс уехал, ни на его дальнейшую жизнь, ни на жизнь других персонажей, ни на какие-то серьезные изменения характера Алекса это никак не повлияло. Проходные эпизоды, которые существенной нагрузки ни для внутреннего, ни для внешнего действия, ни для концепции романа – этической ли, фантастической ли — не несут. Не то, чтоб мы их советовали выкинуть совсем, но сильно сократить, наверное, стоило бы. В этом месте начинает теряться интерес, потому что, по большому счету, ничего не происходит.

И вторые «затяжки» – страдания Ольги в больнице. Об этом, опять же, кроме нас, многие говорили. Страдания быть должны, не может человек после таких травм – и душевных, и физических – не страдать. Это оправдано. Но их слишком много, они  затянуты и начинают утомлять. И когда Ольга все страдает и страдает, причем очень похоже – другими словами, но ощущения те же самые — это надоедает. Думаешь: ну когда она уже выздоровеет или сдохнет?! (хохот). При этом на изменение ее характера страдания не влияют. Зачем это подавать читателю во второй, третий и четвертый раз?

Олег Ладыженский:

Чтобы слезодавилку включить… Вы так любите, когда ваши герои страдают! Вы если начнете это описывать, то обязательно четыре раза повторите… В разных эпизодах. Об одном и том же. Это займет три страницы. Это будет подробно, с кучей эпитетов… Вы полагаете, что у читателя возникнет усиление эмоций. Ничего подобного! У читателя на второй странице притупляются все ощущения. А вы еще даете, еще… К концу читатель начинает нервно хихикать (смех).

 Дмитрий Громов:

Обратите внимание, один из эпизодов, которые мы предлагаем сократить, слишком ровный эмоционально, и по событиям никакой. Второй – слишком надрывный эмоционально, а по событиям – опять же никакой. Кроме того, стоит пройтись по всему роману и посмотреть, что еще можно сократить без ущерба. По мелочам. Здесь – лишнее слово, здесь – лишняя фраза, где-то — абзац… Отжать воду, капельку тут, капельку там. Роману это точно пойдет на пользу. Он и так читается с интересом, а так будет читаться «на ура». Это и с художественной точки зрения пойдет на пользу, и с точки зрения привлекательности для издателя. Повысится динамика, повысится интерес. Одним выстрелом убиваются два зайца: и художественный, и коммерческий.

Мелочевка: имена и прозвища персонажей в качестве заголовков даются то полужирным шрифтом, то обычным, то заглавными буквами, то строчными.
Хорошо бы это привести к единообразию, например, полужирный с заглавными. Иначе раздергивается восприятие.

В принципе, текст чистый, вычитанный. Изредка попадаются опечатки и лишние запятые – что любопытно, больше лишние, чем недостающие. Короче говоря, это уже корректура.

Олег Ладыженский:

Переходим к заметкам на полях.

В начале романа были мудрые эпиграфы из Ницше и Гумилева. Куда они потом пропали? Цитат не хватило? В эпиграфах должна быть система. А они были вначале – и потом исчезли. В начале читатель не понимает, что это разные явления. Он понимает, что встретился раз эпиграф, два эпиграф… И исчезли. Куда делись? Непонятно.

Дмитрий Громов:

Получается раздергивание.

Олег Ладыженский:

Далее — Ольга. «Она заново сбежала из дома, прихватив паспорт и заранее отложенные деньги». А когда она сбегала в первый раз? В романе об этом не упоминается. Если заново – значит, где-то что-то должно быть.

Алекс. Как он сделал – купил самый дешевый «Сименс». Мобильные телефоны «Сименс» уже несколько лет как сняты с производства. Может быть, он нашел лавку, где валяются «Сименсы» шестилетней давности?

Наталья Деева:

Он старый, подержанный телефон купил…

Дмитрий Громов:

Тогда надо было это в тексте отметить. А то складывается впечатление, что он новый телефон купил.

Олег Ладыженский:

«Глаза девочки округлились. Она пыталась разобраться – это крепкое ругательство или термин». Минуточку, а откуда она знает, что это может быть термин?

Дмитрий Громов:

Это когда Ольга первый раз пришла к Хирургу…

Олег Ладыженский:

По тексту Хирург ей этого слова не говорил, видит она Хирурга в первый раз, значит, он тоже не мог ее раньше просветить. Это для нее просто незнакомое слово, она не знает, что это. Чего это она вдруг задумалась? Ну, услышала слово на китайском языке…

Первый контакт Хирурга и Шалого, когда обоим стало плохо, произошел на следующий день после изнасилования и избиения Ольги. А Ольгу привезли в больницу на следующий день после этого. Получается, что после изнасилования и тяжелейших травм она минимум полтора дня – день и две ночи — валялась на берегу моря, а то и плавала в воде, прежде чем ее нашли. Это маловероятно, скорее всего, померла бы. Хорошо бы подкорректировать и согласовать время событий. Чтобы получилось, что Ольгу нашли на утро после избиения…

Дмитрий Громов:

Чтоб прошло несколько часов, а не полтора дня.

Дальше: «В соседней палате продолжали мычать. Звук был похож на причитания собаки, которую дразнят костью…» Во-первых, собака, которую дразнят костью, истерично лает, а не мычит и не причитает (смех). И даже если собака не лает, а жалобно скулит, это все равно на мычание никак не похоже.

Олег Ладыженский (смеясь):

«Ой, не дают мне косточку, ой, какой кошмар, му-у-у».

(Хохот)

 Дмитрий Громов:

«У капитана милиции могут быть самые неожиданные враги». Во-первых, неоднократно говорилось, что друг Хирурга – майор. Когда это его в звании понизили? Везде майор, а тут капитан. Ну и сама идея о наличии врагов – очень наивна. Там все события уже происходят, уже понятно, что никакие это не враги…

Олег Ладыженский:

Ясное дело, что у мента-оперативника должны быть враги, и более оригинальные, чем у дворника…

Дмитрий Громов:

Кроме того, на фоне всех происходящих событий, враги-уголовники – это такая мелочь!

«Она ощущала не свое тело, легкое и послушное, способное сесть на шпагат и сделать сальто…» И еще одна цитата: «От первого удара Ольга защитилась набитыми на тренировках предплечьями». Откуда у Ольги такая хорошая спортивная подготовка? И акробатика – сальто-шпагаты, и «набитые» предплечья – явно боевые искусства…

Олег Ладыженский:

Набитые предплечья – это несколько лет практики.

 

Дмитрий Громов:

А, учитывая, что она сбежала из дома – когда она могла ходить регулярно на тренировки, чтоб научиться и акробатике, и боевым искусствам? С ее биографией это совершенно не совпадает. Более того, нигде эти ее умения потом не упоминаются и не используются. Зачем они вообще нужны?

Олег Ладыженский:

Даже самые набитые в мире предплечья при весовой категории Ольги не остановят удар человека с массой Шалого. Он просто сломает ей кость. Шалый – сто килограмм и больше. Бык, биток. Махнет – и какие там предплечья? Не создавайте суперменов на пустом месте.

Дмитрий Громов:

Если бы Ольге пришлось драться или прыгать через забор, было бы понятно, что дана база, что она это умеет. А так – ей нигде никогда это не пригодилось.

«Открыл ворота, загнал машину, Анжелка вышла, жена моя — прямо сосуд скорби». Помните, мы говорили о слишком интеллигентских выражениях? «Сосуд скорби» — для братка, даже если он немного учился музыке — перебор…

 Олег Ладыженский:

«Я достал из заначки коробку с бриллиантовым колье, она давно его просила, а меня все жаба давила – восемь кусков зеленых, как-никак – протянул жене». Оно, конечно, в Партените все гораздо дешевле… (Хохот). Восемь кусков зеленых – это сколько, если по-русски?

Голоса из зала:

…Ну, тридцать…

…Двести сорок тысяч…

 

Олег Ладыженский:

Восемь кусков – это восемь тысяч долларов…

Нина Цурюпа:

Значит, двести сорок тысяч рублей…

Олег Ладыженский:

За бриллиантовое колье? Колье – это не ожерелье, это массивная штука с бриллиантами…

Дмитрий Громов:

Двадцать штук минимум! И то не самое шикарное.

Голос из зала:

Четыреста-пятьсот тысяч баксов – серьезное бриллиантовое колье.

Олег Ладыженский:

Вот, знающий человек говорит! Вот тут я скажу: «да!». А за восемь тысяч – слабовато…

Голос из зала:

Может, это подвеска…

Олег Ладыженский:

Так подвеска и колье – разные вещи!

Что дальше? «Подошел к девчонке, поставил ногу на шею. Надавлю – и кирдык. Кирдык-кадык. Затрещат хрящи – такой мерзкий звук». Я понимаю, что Шалый очень плохой человек… Но откуда у девчонки кадык?

(хохот)

У девочек кадыков нету! Место, где застрял кусок яблока, которое Адам откусил – вот это кадык. Кроме того, она лежала лицом вниз или лицом вверх? Короче, кадык никак не получается. И скорее в данной ситуации сломаются не хрящи, а шейные позвонки в основании черепа.

Далее: «Скончался Роман Глушко – бронзовый призер по прыжкам в воду. Выходя из бассейна, поскользнулся…» Бронзовый призер, извините, чего? Бывает бронзовый призер чемпионата Европы… И не бывает «бронзовый призер по прыжкам в воду»… (смех)

Дмитрий Громов:

«- А я еще хочу приготовить новое блюдо.

— Какое?

— О, пальчики оближешь. Орешки нужны, чернослив и миндаль».

Это Анжелика говорит. Перед этим упоминалось, что Анжелика не любит и не умеет готовить.

Олег Ладыженский:

Если не умеет, то почему она такой большой специалист – блюдо ведь новое? Если есть новое, значит, были старые, которые она готовила.

Дмитрий Громов:

Тем более, она с таким энтузиазмом об этом говорит… Предположить, что она не любит готовить, очень тяжело.

«То, что бычара инфекция – тоже ясно. Эд сказал, что сам с ним разберется, не женское это дело. Не женское, но дело чести». Как раз наоборот. Эдуард перед этим говорил ей открытым текстом, что сам с чужаком не справится, а вот Ольга – сможет.

Так, это когда уже Алекс селится в доме, где снимает комнату. «Душ на улице, туалет в доме». Через промежуток: «маленькая прихожая, уборная. Алекс заглянул – современная, даже душевая кабинка имеется». Внутри дома! Еще раз: душ – на улице, туалет в доме. Заглянул – и то, и другое в доме. А потом душ опять оказался на улице в следующем эпизоде.

Наталья Деева:

Иногда бывает летний душ на даче…

Олег Ладыженский:

Так объясните! В тексте. А то он заходит в дом – там душ. Еще и душевая кабинка…

Дмитрий Громов:

«А вот розу не удалось скрыть от Ленки (это когда она подрабатывала, помогала медсестре). Она опять позавидовала и расстроилась». Что значит «опять»? До этого Ольга отдала ей конфеты, сказала, что это передали Ленке, и та осталась довольна. Она не завидовала и не расстраивалась до этого. Ни разу об этом не упомянуто.

Шалый отмечает, что он ни разу не выходил из дома три недели. А как вышел – сразу устроил заваруху на рынке, попал в больницу, и там его достала Ольга. А у Ольги за это же время прошло больше месяца. Четко указано, что и как там происходило, ее выписали, то-се, пятое, десятое… Короче, у нее проходит больше месяца, а у него – три недели. Получается нестыковка по времени. Убирается очень просто – не упоминать, сколько конкретно Шалый не выходил из дома, и все.

Олег Ладыженский:

«Оля, прижмись к стене! – крикнул я и одновременно нажал на курок». Нажимают на спуск! Он же – спусковой крючок. Курок спускают. Хирург, как охотник, должен это знать. Кроме этого, в тексте пару раз попадается «курок» в значении «спускового крючка»… Надо разобраться.

Дмитрий Громов:

Просто автопоиском посмотрите слово «курок». Там, где нажимают – это «спусковой крючок».

Олег Ладыженский:

«Покончив с котлетами, Алекс выпил-таки свои двадцать грамм водки, и его повело». С двадцати грамм водки не поведет даже Алекса! (хохот). Двадцать грамм водки – это медицинская доза, он ее даже не заметит. Увеличьте дозу хотя бы до пятидесяти-семидесяти грамм.

«Спасибо, — уронила Оленька, прикусила губу, подумала и добавила: — Не знаю, сумею ли когда-нибудь расплатиться. В старину считали, что жизнь спасенного принадлежит спасителю…» Пафосно, неестественно. Глагол «уронила» плохо согласуется со «спасибо». Уронила — это брезгливый оттенок.

Дмитрий Громов:

Уронила – это между делом. А здесь она его благодарит долго и старательно. Какое тут «между делом»?

Олег Ладыженский:

«Тут же и пристрелить? Неужели смогла бы? Девушка глянула с вызовом, сжала зубы, закатила глаза…» Закатила глаза – сомнительно, ну ладно… «Хирург протянул свой револьвер:

— На бери, бери не бойся.

Она взяла, осторожно покрутила в руках, посмотрела со всех сторон, прицелилась в воображаемого врага. И говорит: «Класс!».

Я себе пишу на полях: Хирург что, идиот? Дать девчонке оружие, заряженное… Это надо быть не мужчиной, а ребенком из песочницы. Никогда в жизни! Особенно стрелявшие. Она случайно поскальзывается – и грохает выстрел.

Дмитрий Громов:

И куда попадет – неизвестно.

Олег Ладыженский:

Если он еще и охотник, опытный человек – не даст.

 Дмитрий Громов:

Что у нас дальше?

«У тебя редкий талант. Но такого рода свойства редко приносят человеку счастье, — сказал Хирург, повернувшись назад. – Если я тебе все расскажу, они усилятся и ты станешь еще более несчастной». Во-первых, «еще более несчастной» — куда более?

Олег Ладыженский:

Уже все несчастья мира на ней.

Дмитрий Громов:

Кроме того, сам оборот сомнительный: «станешь еще более несчастной»… И «повернувшись назад»… «Обернувшись назад», наверное… И два раза «редкий талант», «который редко приносит»… Мелкие повторчики.

«Все это для Хирурга стало данностью: есть – хорошо, нет – будет завтра. Выздоровел пациент – побежали сияющие от счастья родственники с конвертом, значит, на сотню баксов увеличится счет в банке, можно зимой поехать в теплые страны… Вот только принесет ли это радость – ту радость, что мелькает в глазах Оленьки?»

Сто баксов? За операцию? В качестве бакшиша?

Олег Ладыженский:

Ну, если колье было за восемь тысяч…

(Хохот)

Дмитрий Громов:

Да еще на эти сто баксов поехать в теплые страны! Коммунизм у них, что ли?

Олег Ладыженский:

Ох, и расценки в романе…

Дмитрий Громов:

Да… Что-то все очень дешево.

Олег Ладыженский:

У нас сейчас, извините, роды стоят дороже ста баксов.

Дмитрий Громов:

А тут человеку жизнь спасли, причем в сложнейшем случае.

Олег Ладыженский:

Так, диалог:

«— А почему бы тому человеку самому не решить, — бросила она. – Вдруг он согласится на эту опасность?

— Потому что молод и порывист. Пока опасность кажется гипотетической, ее как бы нет. Но когда появляется… Ты согласна всю жизнь прятаться, как крыса, ради порыва?».

Девушки, сколько лет персонажам? Разговаривают молоденькие ребята. Юные! «Потому что молод и порывист», «опасность кажется гипотетической»… Слово ж какое! «Ее как бы и нет… Но когда появляется… Ты согласна всю жизнь прятаться, как крыса, ради порыва?». Это даже для взрослых слишком! Плохие актеры в провинциальном театре.

Дмитрий Громов:

«Он поднялся наверх и принес все, что она просила. Ольга оскалилась, вышла на улицу, отыскала кусок медной трубы…»

Олег Ладыженский:

Оскаленная по-прежнему… (смех)

Дмитрий Громов:

«Отыскала кусок медной трубы, осмотрела его. В длину около полуметра, ширина тоже вроде бы подходящая. Отлично. Долбанув по концу кувалдой, она принялась сгибать расплющенный край. Пополам согнула, снова ударила. Так вроде бы нормально. Прижав будущий самострел к камню, она принялась сверлить в паре сантиметров от сгиба»… Короче сверлит, просверлила… «Неумело сделанный самострел может взорваться в руках, но и фиг с ним. Меньше мучаться…»

Во-первых, ни фига себе навыки у девочки! Она вполне грамотно делает самопал.

Олег Ладыженский:

Девочки, а кто из вас умеет делать самопал? Чтоб стрелять, извините, пулей? Откуда у нее эти навыки?

Дмитрий Громов:

Пацаны — да, обычно делают.

Олег Ладыженский:

И то не такие.

Дмитрий Громов:

Нет, ну я такие делал, и даже получше.

Олег Ладыженский (смеясь):

Так ты ж пиротехник, а не девочка…

Дмитрий Громов:

Да. Но фишка в чем? Во-первых, вряд ли она знает, как делаются такого рода самопалы. Тем более, в романе говорится, что она их никогда не делала. Проблема даже не в том, что он может взорваться, а в том, чтоб он хоть как-нибудь сработал. Далее: подобная огнестрельная самоделка всю жизнь называлась самопалом, а самострел – это что-то типа арбалета, стрелами стреляет. И третье: медная труба. Медь, медные трубы просто так, где попало, не валяются! Или хозяева бы припрятали, или бомжи давно утащили бы на металлолом цветной. Стальную трубу найти можно… Кроме того, «ширина» по отношению к трубе – слово неподходящее. Диаметр или толщина.

Олег Ладыженский:

Корявые оборотцы:

«У меня День Рождения, настроение хорошее, хочется сделать что-то полезное

— Тут бы скорее подошло слово «хорошее». Казенно звучит.

«Пара критических ударов — и он повалился на бок.»

— Эпитет «критических» — неудачный. Лучше — пара завершающих (финальных) ударов.

«»Совсем опустился, — думал Алекс, поднимаясь по лестнице. — Жалко, у него ведь хорошие данные были».»

— Казенная фраза, как из протокола.

«Однажды, напившись на одном из застолий, заведующий сказал…»

— Казенный оборот. Как из отчета или школьного сочинения.

«Ты жаждешь знаний, впитываешь их, как губка, и, наверное, любишь читать.»

— Штамп.

«На востоке, было огромное озеро — водохранилище. Напротив каждого двора были причалы, возле которых покачивались лодки.»

— Два «было» подряд. И запятая перед первым «было» — лишняя.

«- Лёша-Лёша, — хозяйка покачала головой. — Я прожила долгую жизнь и худо-бедно могу разбираться в людях. Сына похоронила, Сашку.»

— Казенная речь, неживая. Как из учебника.

«— Вот, видишь, всё хорошо. Постой немного. Надо, чтобы ты привыкла к горизонтальному положению.»

— Стоять горизонтально?! Наверное, имелось в виду «к вертикальному»?

«Затормозив, она махнула туда, откуда пришли…»

— Типичная ошибка (не только в этом романе): у людей и животных нет тормозов, в отличие от автомобилей. В разговорной речи персонажей крикнуть бегущему: «Тормози!» — вполне допустимо. Но в авторской речи это ошибка.

«— Обязательно, — кивнула Ольга, затормозив на остановке вместе с ним.»

— То же, что и выше: идущий пешком человек «тормозить» не может.

«Если бы не два люмпена, хлестающих пиво из банок…»

— Хлещущих?

«Чёрные окна привокзальных кафе отражали одинокую фигурку, бредущую по улице. Светился только один ларёк, где Алекс купил растворимый кофе в одноразовом стаканчике и пирожок с капустой.»

«Жиденькая тень тополя, которая некоторое время спасала Ольгу.»

* * *

Дмитрий Громов:

Резюме. Роман интересный, умный, увлекательный. Про затяжки мы говорили, но они легко убираются. Написан роман вполне приличным литературным языком. Проблемы поднимает серьезные. И этические, и социальные. Читателя в напряжении держит – тут браво автору. Нам действительно было интересно, и напряжение было, и сопереживание.

Мы надеемся, что если автор согласится с рядом замечаний, роман может стать еще лучше. Мы бы к изданию рекомендовали. Нам кажется, с коммерческой точки зрения он может быть востребован. Не как супер-бестселлер, но как книжка, которую издательство вполне сможет продать.

Олег Ладыженский:

Хотя с этической конструкцией работа есть.

Дмитрий Громов:

Тут уже нужно думать автору. Да и с нами не обязательно соглашаться.

Мы знаем, что, к сожалению, «ЭКСМО» уже отказало. Но, во-первых, после доработки еще раз можно попробовать. Кроме того, на «ЭКСМО» свет клином не сошелся. Есть «АСТ»; я не знаю, как насчет «Снежного Кома»…

Олег Ладыженский:

У нас все. Просим автора.

Наталья Деева:

Спасибо вам огромное, всем, кто прочитал. Я рада, что понравилось.

 

Рубрики: Семинар

1 комментарий

Комментирование закрыто.