Созвездие Аю-Даг

Олег Ладыженский: Давайте на примере текста каждого из вас попытаемся взять какую-то общую тему и рассмотреть повнимательнее. У каждого свое. Мы с вами разбирали произведения с недоразвитым позвоночником, произведения с пороком сердца, с конфликтом-гипертоником и так далее. Что происходит с этой повестью с точки зрения организма повести? Позвоночник? — есть. Сюжет, развитие действия, кульминация. Понятно, мы сейчас не говорим о качестве исполнения, но позвоночник в наличии. И сердце работает: конфликт между романтикой и цинизмом в наличии. Идея произведения есть. Чего нет?

Полностью отсутствует мускулатура. Мышц нет вообще. Мышцами произведения являются события, поступки и действие. Не примитивное «экшн», я об этом уже говорил. Событие – это поступок, явление или факт, меняющий мотивацию персонажей и диктующий развитие действия. Действия персонажей развивают конфликт. Поступки персонажей конфликт формируют. Если при плохо развитом конфликте произведение – гипотоник, если при отсутствии позвоночника произведение – амёба или парализованный человек, то отсутствие мышц-событий – это рахит. Рахитичный доходяга. Герои все время практически ничего не делают. Они только рефлексируют.

А. Бор: А это плохо?

Олег Ладыженский: Для повести в восемь авторских листов? Это убийственно.

Дмитрий Громов: Рефлексировать герои могут. Но они кроме этого больше ничего не делают. Вот в чем проблема!

Олег Ладыженский: То есть, фактически, мы имеем на руках рассказ. С сюжетом, героями, характерами, образной системой…

Дмитрий Громов: С фантастическим допущением.

Олег Ладыженский: Это рассказ на один авторский лист. Его «раздувает» в объеме не только абсолютно необязательная рефлексия, но и лишние слова, лишние сравнения, невероятное количество повторов одних и тех же образов. Текст раздут в восемь раз. Рассказ, который мы видим в рыхлом массиве повести, напоминает старую советскую фантастику: Биленкина, Варшавского. Помните, был такой рассказ «Ежик»? Когда космолетчик улетает в глубокий космос, и вернется он домой, если верить Эйншейну, через сто пятьдесят лет; его провожает любимая девушка, которую он называет Ежик. И космонавт понимает, что через сто пятьдесят лет ее не будет, что они прощаются навсегда. Проходит время, он возвращается из экспедиции, и девушка встречает его на космодроме. Он говорит: «Как же так?», она отвечает: «Просто я тебя очень ждала!» Это – ваша идея. Это – ваш рассказ!

А. Бор: Не читал.

Олег Ладыженский: Лирический рассказ у вас спрятан глубоко-глубоко. И при полном отсутствии мышц зарос – завален! — жиром, кожей, складками, какими-то невероятно длинными кишечниками…

Дмитрий Громов: И ворохом одежды.

Олег Ладыженский: Грубо говоря: если эту повесть заставить бегать по утрам, отжиматься, пойти на аэробику и фитнес, научить играть в футбол… Через какое-то время от нее останется рассказ до полутора листов. Возможно, вполне приличный. Это – самый принципиальный момент. И мы пишем в комментариях большими-большими буквами: «Повествование очень затянуто, очень много рефлексии и практически ничего не происходит. В тексте каждое минимальное действие и даже отсутствие действия, когда герой хотел что-то сделать, но не сделал, сопровождается абсолютно несоразмерным потоком рефлексии по поводу, романтических фантазий не в тему. Создается образ героя, который все время лежит на диване и переживает.»

Дмитрий Громов: Еще раз хочу уточнить: мы не против рефлексии и романтических фантазий. Но их должно быть в меру. Здесь все чрезмерно.

Олег Ладыженский: Ответьте нам, дамы и господа: зачем рефлексия нужна в тексте? Она нужна…

Голос из зала: Для настроения.

Олег Ладыженский (нежно): Принято. Рефлексия героев создает определенное настроение.

Голос из зала: Работает на характер и образ героя.

Олег Ладыженский: Безусловно. То есть, у рефлексии в тексте есть художественные задачи! Если рефлексия работает на рефлексию, сама на себя, то это не любовь, а мастурбация. Да, приятно, но функции разные, а главное, ребенка не получится. Здесь же, в повести, рефлексия ничего не добавляет к образу героя, который нам понятен примерно с середины первого авторского листа…

Дмитрий Громов: Одной восьмой этой рефлексии уже достаточно, чтобы очертить образ героя!

Олег Ладыженский: Образ героя в обсуждаемой повести создается не поступками, чем должен создаваться, а рефлексией. Это быстро начинает надоедать. Это ничего не добавляет ни к настроению эпизодов — они создаются тремя-четырьмя предложениями, а потом сказанное пережевывается опять и опять! — ни к развитию действия, которое не развивается. В итоге читать скучно. В начале персонажи вроде бы живые, а потом они по-прежнему живые, опять живые, все так же живые, но не меняются ни на три копейки.

Дмитрий Громов: Более того: иногда всплывают небольшие эпизоды, когда снова возвращается интерес, но потом все опять тонет в словесах.

Олег Ладыженский: Все длинные «интересные» мысли героев, возможно, интересны героям. Может быть, они интересны писателю. Но читателю они не интересны. Потому что они все время повторяются одними и теми же словами. Сокращать, и сокращать безжалостно! Словами, фразами, абзацами, фрагментами и главами! От всего текста в нашем случае должно остаться 20% максимум. Все, что останется — капитально почистить: убрать штампы, исправить корявые фразы, сделать живее язык… И потом еще несколько раз отредактировать. Вот тогда можно будет нормально читать — даже публиковать — получившийся рассказ! Это – первый этап.

Дмитрий Громов: Очень много штампов, особенно – в описаниях. Описаниях всего: девушек, пейзажей, фантазий. Находится один более-менее стреляющий образ, и вокруг него накручиваются вереницы штампов. Штабелями они идут и гуляют по повести. Бесчисленное количество повторов всего: на уровне слов, фраз, мыслей, описаний, чего угодно. Все повторяется и начинает сильно раздражать.

Олег Ладыженский: Никто не считал, сколько раз в повести упоминаются бородатые основоположники, висящие на стенке? Когда я их вижу, как «остроумный» образ, в тринадцатый раз, и понимаю, что дальше – еще 64, я зверею.

Дмитрий Громов: Если просто взять и убрать повторы одной и той же мысли, образа, идеи, эпизода и описания – текст похудеет на полтора листа сразу! Больше! На половину! Чисто технически убрав повторы, можно существенно сократить текст!

Олег Ладыженский: Кто-нибудь из тех, кто читал повесть, понял сакральную идею множества повторов про бородатых основоположников на стене?

Далее. Вводная бытовка о жизни Андрея – неплохая. Затянутая, но живая, зримая. У нее одна беда: она безликая. Бледненькая, как недопроявленная фотография. Нет особого выражения лица автора. Чувствуется филологическая хватка — это я уже читал у одного автора, это – у другого. А мне этого недостаточно. Хорошо видно в фантастике, как человек подражает Стругацким или Азимову. Ничуть не хуже видно, когда подражают филологи. Просто – другим образцам. Это чувствуется в тексте. И язык простенький. Действие тонет в волнах не слишком оригинальных описаний, сравнений, и очень спорных подробностей. Если бы Вы рефлексировали героем каждый раз по-разному, да еще это были бы такие образы, от которых я бы вздрагивал каждый раз: как он оригинально видит мир, этот писатель! Иначе получается, что герой видит мир как молоденькая амёба, и писатель видит мир, как молоденькая амёба! Образы тусклые, а рассказ-то о любви, о девушке у окна! Любовь, как младенца, утопили в невероятном количестве слов. Любовь захлебнулась. И читатель в итоге воспринимает это как рассказ о перерождении романтика в циника. Вы писали о любви, а получилось о цинизме!

А. Бор: Ну, каждый понимает…

Олег Ладыженский: Нет, не надо валить на других. Получается, все здесь собравшиеся однообразно восприняли…

А. Бор: Это тут – однообразно, а в других местах…

Олег Ладыженский (очень мягко): Хорошо, можете не соглашаться. Итак, любовь утонула, на первое место поднялась другая тематика, другая идея. Очистите от шелухи – поднимется то, что надо. Правда, избыток мелодрамы даже на возраст героя не спишешь! В начале повести герой – молоденький. Там, где он сочиняет текст — он не очень хорошо это делает. Фразочки корявые, сплошная «высокая грудь», пубертатный период… Согласен. А теперь вспомните: вся мелодраматика героя, когда ему тридцать пять. Вчитайтесь и увидите. Это не восемнадцатилетний.

А. Бор: Но писал-то тридцатилетний!

Олег Ладыженский: Совершенно верно! Весь мелодраматический ряд – не героя, а автора! Невзирая на изменение возраста героя. Именно поэтому к Вам при обсуждении прицепились с комплексами героя! Лезут из текста не комплексы героя, а комплексы автора!

А. Бор: Ну тут я пытался создать…

Олег Ладыженский: …если у остальных участников семинара была ошибка в возрасте (помните?) — инфантильность персонажей в обратную сторону, когда взрослый герой ведет себя как подросток — то у Вас из инфантильного героя попер более взрослый автор!

Дмитрий Громов: Между прочим, герой раздваивается в первой части, студенческой; разваливается на две части. Он завис между двумя возрастами. В схему мышления его реального возраста (семнадцать-восемнадцать лет) не попадают мелодраматическая часть более старшего человека и совсем детские фантазии.

Олег Ладыженский: Конечно. Только-только половое созревание началось…

Дмитрий Громов: Получается, что ему восемнадцать, его фантазии и часть поведения – на пятнадцать лет, а рефлексия – тридцатипятилетнего. Семнадцатилетний человек там всплывает очень редко.

Олег Ладыженский: Писатель не справился с потоком собственных чувств, эмоций, комплексов. И они полезли из героя отовсюду. Эта повесть, хотя и написана от третьего лица, но фактически идет от первого. Есть такое третье, которое на грани первого. Герой не соответствует заявленному. Уже в самом начале – цинизм, который у героя возникнет только потом (но уже есть у писателя!). Элементы мелодраматичности и отсутствие опыта у героя: сексуального, житейского, какого угодно – раздражают. Не потому, что это неадекватно восемнадцатилетнему персонажу, а потому, что мы через пять минут забываем, что герою восемнадцать лет и понимаем, что ему тридцать четыре. Он так воспринимается.

Дмитрий Громов: Что касается событийного ряда, то в повести всего два события. Первое: увидел девушку у окна и влюбился. Второе: во второй части выяснил, что она – не та романтическая девушка, на которую он надеялся, а женщина с изрядным сексуальным опытом, разочаровался и убежал от нее. Два события на восемь листов – маловато.

Олег Ладыженский: Нет других событий, которые меняли бы задачи героя; зато крутятся псевдособытия. Ну, поехал в колхоз, его там кто-то обидел, ему что-то рассказала Ленка… Если бы эти псевдособытия хоть на три копейки поменяли мотивацию его задач и поступков…

Дмитрий Громов: Все, что происходит, никак его не изменило, как человека.

Олег Ладыженский: Его обидел Герка – он пострадал, его обидела Ленка – он еще пострадал…

Дмитрий Громов: Он заинтересовался, что коллега тоже пишет, тоже не печатают. Это что-то изменило в герое? Нет, ничего.

Олег Ладыженский: То есть, мы имеем стационарный, статический, не развивающийся образ. Когда автор в сотый раз сообщает, что филфак – это женское царство, и там царит матриархат (причем сообщает одними и теми же словами) хочется взять автомат…

А. Бор: Не надо! Про матриархат раза два упоминается…

Дмитрий Громов: Десятка два!

Голос из зала (Шер?): Насчет рефлексии, Алекс: замечательная рефлексия на уровне инстинктов. Когда было сказано: «Хочется взять автомат!» — ваш ответ: «Не надо!»

Дмитрий Громов: С нашей точки зрения, в конце совершенно зря низложен романтический образ Алисы, она же – Олеся. Дело в том, что на протяжении большей части студенческой повести создавался светлый романтический образ героини, и он ничем не нарушался – она не выходила из образа, восприятие героя не выходило из образа. Действительно, очень светлый образ. Понятно, как мужчина мог влюбиться в такую девушку (это – его мечта, которая стала реальностью); можно поверить, как такая девушка, полюбив в ответ (или в первый раз), смогла прорваться сквозь время, замкнуть петлю времени, чтобы герой ее встретил. Любовь, которая рвет время. Не фантастическое, а символическое допущение, но это не важно. В такую мечту я верю, в такую любовь – верю. А, извиняюсь, когда выясняется, что эта самая Алиса – совсем не такая, как представлялось в основной части повести… Не романтическая, невинная, целомудренная девушка, какой ее видит читатель, а не только герой. Если бы читателю намекнули, а герой этого не заметил, это бы еще ладно, хотя, наверное, и этого не стоило бы делать. Но полная противоположность образу – это разрушение образа, это «сапогами по хрустальной мечте». Понятно, почему взрослый герой от нее убежал, психологически – понятно, но в любовь этой Олеси, которая смогла прорваться сквозь время, не веришь. Любовь Алисы – да, любовь Олеси – нет.

Олег Ладыженский (мягко): Понимаете, может, Вы не заметили, но своим недавним публичным заявлением, что большинство женщин – шалавы… Вы так ненавязчиво обидели всех собравшихся в зале женщин.

А. Бор: А по поводу, скажем так, я общался с представителями молодежи, разговаривал…

Олег Ладыженский: И мы общались.

А. Бор: К сожалению, многие по 16-17-18 – вот такие.

Олег Ладыженский: Хорошо, вам не повезло в общении!

Дмитрий Громов: Ну даже если есть и такие…

А. Бор: Это – реальная история!

Олег Ладыженский: Это – для Вас реальная история!

Дмитрий Громов: Секундочку. Вы считаете, что других нету?

А. Бор: Есть.

Дмитрий Громов: Тогда почему ваша героиня не могла оказаться среди тех, которые тоже есть?!!

А. Бор: Ну, это совсем другое!

Олег Ладыженский: Тогда задумайтесь о том, что у Вас в повести главный посыл – настоящая любовь, не подкрепленная высокой грудью с сосками, которые смотрят не пойми куда, все-таки возможна, существует!

Дмитрий Громов: И она столь сильна, что смогла победить время!

Олег Ладыженский: Вы мне всю повесть только об этом говорите. И вдруг в конце берете ушат грязи и выплескиваете в морду прямым заявлением, что и эта – шалава. Вы в конце повести говорите: «Всё, что я говорил – вранье. Нет любви! Есть грязные шалавы, которых трахают по десять человек подряд, у них сексуальный опыт в семнадцать лет не пойми какой!»! Если Ваша задача была рассказать о том, что вся романтическая любовь, которую Вы описывали девяносто процентов повести – ложь и вранье… Такая задача была бы выполнена.

А. Бор: Я писал, писал… Я не знаю, как это объяснить…

Голос из зала: Можно к Вам вопрос, Алекс? Какая там задача, по-вашему?

А. Бор: Я уже говорил: сначала это писалось, чтобы показать то время, а уж все остальное возникло потом.

Олег Ладыженский: Нет такой задачи – показать хронологический период. Это не является главной задачей повести, литературного произведения. Это – очерк, зарисовка… Идея должна быть в произведении?

А. Бор: Ну, я не могу сейчас сформулировать…

Голос из зала: А что у нас за странный штамп: секс романтизму не помеха, скорее – наоборот, целомудренная девушка…

Дмитрий Громов: В принципе, да! Я согласен. Плотские и романтические отношения не портят друг друга. Но нам нарисовали принципиально другой образ.

Голос из зала: Это уже – наработанный цинизм автора. Если показать столкновение штампа с не-штампом, то оно сыграет!

Дмитрий Громов: Если оказалось бы, что героиня не столь романтична, но по-настоящему полюбила героя, и всё стало возможно… Но в повести этого нет!

Олег Ладыженский: Продолжим. Вернемся к филфаку – женское царство, сто раз повторено… Почему такие вещи подспудно бесят читателя? Меня-читателя держат за идиота. Мне один раз сказали: филфак – женское царство. Я понял. Ты помнишь, что филфак – женское царство? Да помню я, помню! Женское царство – филфак, я тебе говорил совсем недавно!

(смех в зале)

У читателя копится раздражение. Если кроме филфака еще есть бородатые основоположники (64 раза), высокая грудь (42)…

Дмитрий Громов: Описание девушки с серыми глазами – раз десять…

Олег Ладыженский: Меня что, за идиота держат? За склеротика, который не может запомнить один и тот же образ? Это раздражение машинально начинает выливаться на сюжет, на идею, на автора… Копится негатив. Таких вещей надо избегать. Если повторяешь какую-то фразу, надо четко знать, зачем. Мы в свое время, когда работали над «Одиссеем», фразу «Я вернусь» повторяли всё время. Почему? Одиссей – сумасшедший. Мы писали про сумасшедшего человека.

Дмитрий Громов: У него фактически навязчивая идея.

Олег Ладыженский: Это – идея-фикс. Он, куда ни посмотрит: «Я вернусь, я вернусь, я вернусь!» Потом вернулся и понял, что зря. Он сумасшедший. Это – художественная задача. А «филфак – женское царство» – не художественная задача.

Итак, в общих чертах мы прошлись по повести. Переходим к замечаниям на полях текста по мере прочтения. Вступительный фрагмент про любовь написан слащаво и приторно. Я помню, что это писал герой, когда он был юн…

Дмитрий Громов: Мы помним, что он еще неумело владеет языком…

Олег Ладыженский: Но это – сироп. Мелодрама прет из всех щелей, а прилагательные лепятся к каждому существительному. Мышцы текста – это глаголы, существительные – это кости. В самом начале мы еще не знаем ничего про повесть. У читателя еще нет информации. Поэтому, потребляя сироп с кучей повторов образов, фраз, я, как читатель, обламываюсь, даже не дойдя до того, что это – рассказ героя.

Дмитрий Громов: Это – начало, которым надо увлечь и завлечь читателя.

Олег Ладыженский: А Вы отпугиваете читателя сразу, еще вступлением. Если, кстати, после этого письма ваш герой уже в зрелом возрасте начал бы жестко и язвительно прикалываться над собой, написавшим мелодраму, оно бы, может быть, и сработало на контрасте…

Дмитрий Громов: И написал бы это совсем другим языком. Совсем! Проблема в том, что авторский язык отличается от первого слащавого фрагмента, но не настолько сильно, чтобы сразу заметить существенную разницу.

Олег Ладыженский: Читатель, скорее всего, разницы в языке не заметит, и будет грешить на автора, а не на персонажа.

Дмитрий Громов: Далее. Образы и сравнения: если мысль – молния, если взгляд – тоже молния. Эти молнии блистают с завидной регулярностью. Во-первых, само по себе сравнение избитое, а во-вторых, стоит поискать другие, чтобы не повторялись. О том, что девушка улыбается, сказано семь раз на протяжении одной страницы. Совершенно точно, считали специально.

Олег Ладыженский: Представляете, как взбесились к концу, когда уже считать пришлось?

Дмитрий Громов: Слово «девушки» навязло в зубах, потому что эти «девушки» встречаются в каждой фразе. Я понимаю, что вокруг — женское царство, но: сокурсницы, дамы, студентки, как угодно!

Олег Ладыженский: Не любите женщин – «коровы» напишите! Ну хоть что-то другое!

Дмитрий Громов: Слабый пол, прекрасный пол… Штампы – штампами, но надо хотя бы разнообразить синонимами. В конце-концов, герой периодически иронизирует. В ироническом ключе… «Слабый пол нес мешки с картошкой» – всё, работает! И уже не штамп.

Рассуждения о лозунгах – дико банально и просто не нужно. Снова возвраты во времени, снова рефлексия, в очередной раз описание «Маргариты» — такое же, как перед этим. Ага, снова бородатые основоположники…

Олег Ладыженский: Чувствуете, как надо Олдей достать, чтобы они «экшена» захотели?!

Дмитрий Громов: Кроме повторов вообще ничего. Можно выкидывать смело. Много романтических фантазий, рефлексии на пустом месте. И опять ничего не происходит. Эпизодик о муках творчества пошел нормально, о том, как он писал, что-то получалось, что-то не получалось – живой, нормальный эпизод. «Серые печальные добрые глаза и улыбка» уже достали. Сколько можно? Повторяется с завидной регулярностью. И снова: «У нее очень приятная улыбка и красивые глаза, – отметил Андрей». В скобках: «Что? Опять?!!»

(смех в зале)

Дмитрий Громов: «Которая не отрывала от его лица внимательных глаз».

(хохот в зале)

Дмитрий Громов: «В ее серых глазах затаилась грусть, а губы были подернуты серой вуалью печали».

Олег Ладыженский: Это, видимо, помада стерлась!

Голос из зала: А может быть, она задыхалась?

Дмитрий Громов: Разговор Ленки и Андрея — искусственный. Люди так не говорят, даже с учетом цитат из истории КПСС. Разговор Андрея и Лены по дороге в деревню о творчестве и попытках опубликоваться – неплох, живой разговор, который сразу интересно читать. Улетели затертые описания, пошел разговор о том, что интересно герою и интересно автору, и этот интерес передается читателю.

Олег Ладыженский: Нормально. Кстати, удивительный факт — в повести два автора: один пишет штампами, банальщиной и казенным языком даже в диалогах, второй пишет живыми красками, живыми диалогами и живыми персонажами. Переходы от одного автора к другому – катастрофичны.

Дмитрий Громов: Очень хорошая идея рассказа про ребенка, который согрел ладошками Землю. Идея классная. Ретроспектива с колхозом и дневником Зверевой очень затянута. Только-только что-то начало происходить — изменение взаимоотношений, девушка — и такая длиннющая ретроспектива. Урезайте безжалостно. В первую очередь – длинные пейзажи, описания трудностей студенческого быта в колхозе и часть дневника Зверевой. Все затянуто. В маленьких дозах – хорошо. Дали удачный образ или репризу – и вокруг нее навертели десять фраз шелухи.

Олег Ладыженский: Когда мы дойдем до «Лунного Зверя» Вереснева – не забудьте напомнить о дыхании фрагмента. Если я забуду. Не потому, что повести похожи, просто там момент этот более выражен.

Дмитрий Громов: Эпизод с библиотекаршей, которая оставила записку, и рассуждения, что это за библиотекарша… Выкинуть к чертовой матери целиком! Не дает ничего абсолютно! Ни эстетики, ни психологии, ни красивых фраз, ни умных мыслей – ничего нет. «Отфонарный» кусок, который, кроме затяжки действия, не работает вообще ни на что. Как зарисовка бытовая – ради Бога, но это же – повесть.

Герой со своими другими мирами и фантазиями из книг временами выглядит инфантильно даже для восемнадцати лет. Вместо сочувствия он вызывает раздражение. Романтические фантазии и увлечение фантастикой – это неплохо, но всему же надо меру знать. Претензия, кстати, не к герою, а к автору.

Олег Ладыженский: И снова много-много романтики с рефлексией. Утомляет. Сокращать безжалостно. И опять эти глаза. Сколько можно?! Эти глаза смотрят с каждой страницы: серые и печальные. Два раза подряд «Дай почитать «Собор…», обещанного три года ждут». Два раза. Подряд. Одними и теми же словами! Любое событие, любой образ мусолится много раз, пока читатель не озвереет!

А. Бор: То есть, можно «Дай почитать» два раза?

Олег Ладыженский: Представьте, я говорю: «Знаете что, Мариночка, дайте мне почитать «Собор Парижской Богоматери». Вы помните, я Вас просил дать почитать? «Собор Парижской Богоматери» мне, пожалуйста, принесите!» Она меня пошлет! И права будет. Прочитайте внимательно текст, Вы сами все увидите. Нельзя одними и теми же словами одно и то же повторять по несколько раз.

А. Бор: Но в реальной жизни ведь так бывает!

Дмитрий Громов: Мы же делаем не фотографию, мы все-таки пишем художественную литературу. Даже фотография может быть художественной, а у вас получается обычное любительское фото эпизода, который не интересен.

Олег Ладыженский: Может быть, мы слишком активно объясняем, но это для того, чтобы понятнее было.

Дмитрий Громов: Это – не наезд, это — чтобы донести.

Олег Ладыженский: Тут Владимирский нас все время упрекает в театральности поведения на семинаре. Но у нас профессия такая. Мы не умеем иначе.

Далее, пишем на полях: «Поперек только наметившегося конфликта – длиннющая, совершенно не нужная ретроспектива про поездку в колхоз». Может быть, это радикально, но лучше убрать ее всю. Действие хоть какое-то проклюнулось, герой только по коридору сделал первые три шага — и опять остановился. Нельзя! Вся главка про колхоз и сексуальные переживания и сны Андрея, а также сексуальные похождения Герки тоже, по большому счету, лишняя. В лучшем случае следует оставить два-три абзаца. Ничего принципиально нового об Андрее мы не узнаем, зарисовка-ретроспектива только затягивает и так затянутую повесть. Беспредметный, по большому счету, разговор на галёрке. Вот и Андрей чуть ниже думает практически о том же. Цитата: «Андрей вдруг понял, что ему надоел этот бессмысленный трёп». Мы пишем: «А читателю он как надоел!» Сокращать! Если даже герою надоедает, почему Вы заставляете нас всё это выслушивать — чтобы нам это так же надоело, как герою?

Дмитрий Громов: Совершенно не обязательно показывать скучный день или лекцию всю во всех подробностях. Так раньше индийские фильмы снимались – индусы не понимали, как можно показать, что вот герой вышел из машины и вот он уже в комнате. Они подробно показывали, как он открывает дверцу, закрывает дверцу, поднимается по ступенькам, проходит по всем коридорам, и только после этого оказывается в комнате. «Коридоров» здесь – до черта!

Олег Ладыженский: Дальше повторяются замечания: «Пошла очередная рефлексия с ретроспективой. Ах, Фиделина, почему письма не доходят!» Уже было. Сократить.

Дмитрий Громов: То же самое, теми же словами.

Олег Ладыженский: Цитата: «Особенно сейчас, когда между президентами Кубы и России проскочила черная кошка». Президентами чего?! Какой год на дворе?

А. Бор: СССР…

Олег Ладыженский (с нажимом): Какой год? Россия или СССР? Президента России в восьмидесятых годах я не помню!

Дмитрий Громов: Не было президента!

А. Бор: В девяностом он появился.

Олег Ладыженский (растерянно): Ну да, в девяностом. А у Вас какой год?

Дмитрий Громов: Восемьдесят седьмой или восьмой.

Олег Ладыженский: Значит, нету президента!

Дмитрий Громов: Есть Советский Союз, а не Россия.

Олег Ладыженский: Есть Генеральный Секретарь ЦК КПСС.

А. Бор: Советский Союз и Россия было идентичным понятием!

Дмитрий Громов: Вот сказал бы ты это на истории КПСС!

(смех в зале)

Олег Ладыженский: Кстати, эта ошибка – системная. Россия в качестве СССР постоянно упоминается в тексте. Я верю в патриотизм, но не до такой же степени!

А. Бор: СССР называли Россией!

Дмитрий Громов: Герой на Западе живет? Где живет Ваш герой? Еще и постоянно учит историю КПСС, где страну однозначно называют Советским Союзом. Исправить это элементарно. Найти поиском в тексте слово «Россия» и заменить на «Советский Союз» или «СССР». Это – анахронизм, который очень легко убирается.

Олег Ладыженский: Цитата: «Он боялся, что открытость Верки может сыграть с девушкой злую шутку, когда-нибудь она столкнется с подлостью и предательством, и тогда от ее детской восторженности не останется и следа. Ведь не все люди хорошие, в мире существует и немало плохих людей, а то и откровенных подонков. Не приведи Господь, встретится такой на ее пути, и слетит с губ по-детски ясная улыбка. И смолкнет задорный смех. И погаснет искрящийся радостью взгляд. И исчезнет трогательная наивность в звонком голосе».

Такую концентрацию штампов на один абзац я даже представить себе не мог. Очень наивно и в то же время казенно! Передовица газеты. А это – мысли романтического героя. Писатель с умным видом мне вещает прописные истины. Ни одного свежего образа! Ни одного свежего сравнения! Понимаете, «задорный смех», «по-детски ясная улыбка» — это невозможно. И Вы это делаете еще и с надрывным пафосом! А слова-то штампованные, заезженные. Этим проще убить весь романтизм, чем пробудить во мне отклик. Мысль «ведь не все люди хорошие» — эта мысль настолько свежая…

Обратите внимание, как Вы увеличиваете объем текста в три раза, даже не замечая этого. «Ведь не все люди хорошие». Дана мысль, правильно? «В мире существует немало плохих людей». Это то же самое, только в два раза длиннее! «А то и откровенных подонков».

Дмитрий Громов: Можно было дальше перечислить: маньяков, насильников, бандитов, убийц – еще на два абзаца!

Переходим к конкретике некоторых проколов в тексте. Сразу оговоримся: отмечаем либо наиболее бросившееся в глаза, наиболее яркие — либо наиболее типичные. Иначе пришлось бы цитировать очень много. Итак. Штампы: «Слышу ее тихий голосок и чувствую, как неудержимо бьется мое сердце навстречу ее милой улыбке». Комментарии не нужны. «Ведь она была не совсем обычной девушкой, каких много вокруг. Нет! Она была подобием хрупкого ангелочка, только сошедшего с далеких небес на землю». Так писали многие, лет двести назад…

Олег Ладыженский: Сентиментализм!

Дмитрий Громов: Возможно, когда-то это было ново и необычно, и люди восторгались: «Какой свежий образ – сравнение с ангелом!» Но уже миллионы раз подобное использовали. «И сжалось острой ледяной стрелой, которая пронзает мое сердце». «И когда Олеся сама прильнула к его губам, словно это был сладкий источник живительной влаги, найденный среди зыбучих барханов знойной пустыни». Штамп из штампов. Кроме смеха не вызывает ничего, местами перестает даже смех вызывать. «Олеся доверчиво прильнула к нему, как маленький котенок». «Шаловливый бродяга – ветер». «Олеся положила ладонь на шершавую кору, медленно провела по ней, словно погладила маленького шаловливого котенка». Штамп и неудачное сравнение “в одном флаконе”. Котенок – гладкий, приятный на ощупь, а кора — шершавая.

Олег Ладыженский: Ободрала себе руку, когда котенка погладила?

Дмитрий Громов: А котенок ее лапками — так! (демонстрирует)

(хохот в зале)

Дмитрий Громов: «Олеся осталась в одиночестве, и оно терзало ее душу, царапая острыми кошачьими коготками». Навязчивые повторы давно избитой метафоры: мысль – молния. Ну, это мы уже говорили. Далее пошли уже не штампы — корявые оборотцы. «И Золушка убежит из бальной залы, закрыв ладонями красное от тяжелых слез лицо». Тяжелых – не самое подходящее слово. Она что, тяжелой водой плакала? «Фантазии, добрые и приятные». Ничего себе – добрые и приятные! В его фантазиях девушка рыдает, пытается покончить с собой и броситься в море. Да, добрые и приятные! «С тщедушной, почти незаметной грудью».

(хохот в зале)

Дмитрий Громов: «Тщедушная» — абсолютно неподходящий эпитет для женской груди. «Пронзил Андрея острым, как копье тореадора, взглядом». Тореадор с копьем – это оригинально-с.

Олег Ладыженский: Тореадор со шпагой. С копьем не тореадор, а пикадор на лошади.

Дмитрий Громов: «Острый, как у Сирано де Бержерака, нос». Правда, острый? А может, длинный? «Было заметно, что девушку раздирает любопытство». Разбирает, наверное. «Андрей не знал, догадывается ли Танька о том, что он не совсем ровно дышит в ее сторону». Если это была шутка юмора, то она неудачная. Если это было всерьез, то коряво. «Андрей, если можно так сказать, неровно дышал в сторону Таньки еще со времен колхоза». То же самое. Нельзя так сказать. «Наблюдателя цивилизации, которая обогнала Землю на много тысячелетий вперед». А можно обогнать на много тысячелетий назад? «Узкий холл коридора на глазах пустел». У коридора не может быть холла, холл может быть у здания.

«Едва не бросился в девушку, как камнем, грубым словом». «Бросился» — бросил себя. Камень, как и слово, можно бросать. Но не броситься. «У нас в городе», — ответила девушка, и с плеч Андрея снова с грохотом свалился мешок с картошкой». Сколько у него этих мешков? «Невысокая грудь девушки высоко поднимала шерстяной свитер». «В коротком перерыве между поцелуями он поймал себя на мысли, что ему нравится целоваться с Олесей».

(хохот в зале)

Дмитрий Громов: Сразу вспоминается старый анекдот: «И лишь на третий день Зоркий Сокол заметил, что в камере не хватает одной стены». «Он словно снова почувствовал себя восемнадцатилетним летним мальчишкой». А она – семнадцатилетней зимней девочкой!

А. Бор: Это просто…

Дмитрий Громов: Да, я понимаю, что это – просто лишнее слово. Вывод: вычитывать текст, только и всего. «Там было много забавных приколов, веселых шуток и ироничного стёба». Я не удержался и дописал: «А так же шуток юмора, уматных хохм и пародийных высмеиваний!» «Андрей влетел на второй этаж, словно у него за спиной были приделаны птичьи крылья». Выросли крылья. Гвоздями их прибили, что ли? «Словно выросли за спиной крылья» – банальный, конечно, образ, но все-таки образ. А это совсем никуда. «Серые, цвета первой весенней травы глаза девушки». Дальше, тут же: «Серые, как весеннее небо, глаза Алисы». Разве первая весенняя трава серая? И весеннее небо? Оно может быть затянуто тучами, по первая ассоциация с весенним небом – весна, солнце, голубое небо. Рядом, через пару абзацев, как раз дается, что была весна и небо было голубое. «Кроме нас», – робким, но уверенным эхом повторила девушка». Робким и уверенным – противоречие. «Разговор явно не хотел склеиваться». Не клеился. Не складывался. «Стыдливо краснели пожухлой листвой березы и осины». Какого цвета листья осенью у берез? Желтые! У осины – красные. А у березы – желтые.

Олег Ладыженский: «Там, в длинной кишке полутемного коридора, окна которого выходили во двор факультета, я видел Маргариту, она всегда стояла на одном и том же месте у седьмого справа окна». Представили коридор, кучу окон? Время действия – день. Можете представить себе этот коридор темным?

Дмитрий Громов: Там за окнами большой двор, описание есть; там еще стройка идет.

Олег Ладыженский: «Крапивина как-то не читала, но Андрей много рассказывал ей об этом писателе, книги которого он очень любил, и девушка была в курсе того, о чем он пишет». Это – язык школьного изложения. В пятом классе. Краткий пересказ темы. «Потянул за круглую дверную ручку, отполированную до яркого, почти зеркального слепящего блеска прикосновениями тысяч рук». Вообще здесь вся фраза: «Потянул за ручку, отполированную до блеска прикосновениями тысяч рук». Все остальные слова лишние. Нельзя лепить столько прилагательных ко всем словам в предложении. Получается человек с кучей кожи, жира, кучей складок. Мышц – нет. Кости – существительные. Глаголы – мышцы, прилагательные – жир. «На дверной ручке был выгравирован добродушный лев, совсем не похожий на грозного царя зверей». Гравировка на дверной ручке? Кто-нибудь видел? Гравировку на ручках дверей не делают. Ручка в форме головы льва – это литье. Кроме того, нам только что сказали, что она была отполирована до блеска за годы. Гравировка уже стерлась бы.

«И увидел, как улыбка Маргариты стала шире. Андрей увидел ровные белые зубы. Лицо, бледное, казавшееся почти восковым в полутьме коридора»… Чье это описание? Граф Дракула и его жена! Типичный вампир. «Залил алый румянец. Так на рассвете багровеет небо, когда его касается первый луч утреннего солнца». Еще раз: «залил алый румянец», «так на рассвете багровеет небо». Алый и багровый – абсолютно разные цвета.

А. Бор: Один красный, всё равно.

Дмитрий Громов: Это очень разные оттенки.

Олег Ладыженский: Как венозная и артериальная кровь.

Голос из зала: Багровый румянец – это да!

Олег Ладыженский: Кроме того, алый и багровый в применении к человеческому лицу передают разные эмоции. Багровый – это апоплексический удар или ярость. А алый – это восторг, свежесть, смущение. «А яркое весеннее солнце радостно взирало на город с чисто вымытых голубых небес, блестя яркими лучами весеннего солнца».

Дмитрий Громов: Пояснять не надо.

Олег Ладыженский: «Пошли!» – Кивнул Андрей, дотронувшись до локтя девушки. «Пошли!» – Танька наградила Андрея хитрым взглядом антрацитовых глаз, хмыкнула и, высвободив руку, молча пошла вверх по лестнице впереди Андрея». Он не брал ее за руку. Он дотронулся до локотка.

А. Бор: Может…

Дмитрий Громов: Попытался взять ее под руку – тогда она высвободилась. Мы читаем то, что написано.

Олег Ладыженский: «Вечно прищуренные глубоко посаженные глаза хмуро смотрели на окружающий мир. Нос оккупировал рой ядовито-желтых веснушек, которые тоже не придавали ее лицу очарования». Это – монстра описание. Глагол «оккупировали», «ядовито-желтые». Вы находите самые мерзкие…

А. Бор: Ему так кажется! Она кажется ему уродиной. Первый взгляд…

Олег Ладыженский: Да, но уродливым человеком. Кто-нибудь когда-нибудь видел веснушки ядовито-желтые? Хоть раз?

Голос из зала: Мухомор!

Олег Ладыженский: Еще и «оккупировал рой», это – очень много, все веснушки на носу. Далее: «Но ее легкий украинский акцент – Оксанка была родом из Бердичева». Бердичев – традиционно еврейский городок! Теперь – тяжелые эпизоды. Я читаю, а вы вслушивайтесь, насколько они тяжелы для восприятия.

«Мысль эта тоже была интересная, но она грозила совсем вытеснить из головы прежнюю, про визгливый скрип входной двери, похожий на оглушительное визжание упитанного поросенка, которого приговорили к смерти с целью дальнейшего поедания».

«С грустью осознавал, что он – не Гай Юлий Цезарь, и поэтому не может одновременно держать в голове две удачные мысли. Андрей решил отогнать одну, справедливо полагая, однако, что она, никак не зафиксированная, поспешит исчезнуть навсегда в загадочных лабиринтах ноосферы, затеряется в шести или сколько их там слоях астрала, и через пять минут Андрей будет с трудом пытаться вспомнить, что же было такого особенного было во внезапно посетившей его мысли. А сознание того, что в ноосфере, как и в астрале, ничего не пропадает навсегда, а сохраняется до лучших времен, как семена, упавшие в осеннюю почву переживают зиму и всходят весной, то есть такая же мысль может прийти в голову еще кому-нибудь, утешением не служила. Потому что этот «кто-нибудь» наверняка не будет Андреем Бородиным восемнадцати лет отроду, студентом-первокурсником филфака, которому очень хочется стать писателем».

Из этого вороха надо вытащить, как из роженицы – ребенка, то, что Вы хотели сказать. И не грузить ноосферу.

«Андрей осторожно присел на стул, который ответил обиженным кряхтением, в котором чувствовалось неподдельное восхищение неожиданной смелостью Андрея, и одновременно с этим слышалось предупреждение, что в дальнейшем он, стул, не станет терпеть подобного рода насилия над своей и без того несчастной персоной. «Извини, приятель», – мысленно сказал Андрей стулу-инвалиду. И тот снова закряхтел, на этот раз – более дружелюбно. Девушки-старшекурсницы, сидевшие на подоконнике как курицы на насесте, глянули на Андрея как на безрассудного смельчака, решившего пройти по канату, протянутому над Волгой, без страховки. Стул снова крякнул. Почти по-утиному. И Андрей почувствовал, что стул не станет сбрасывать его с себя, как норовистый конь сбрасывает со своей спины неумелого всадника. Андрей был благодарен стулу, которого скорее всего в ближайшее время выкинут на помойку и он закончит свою жизнь под тоннами свезенного со всего города мусора, за то, что тот не развалился под ним на потеху публике. Особенно, наверное, надрывали бы животики старшекурсницы».

Все бы, наверное, надрывали животики.

Голос из зала: А помните, как Андрей разговаривал с дубом?

Олег Ладыженский: Помню. Более того, я помню, как в «Вишневом саде» родственник хозяйки Раневской разговаривает со шкафом. И читает ему монолог. Это подчеркивает, что родственник глуп, самодоволен и в плохом смысле литературен, то есть, подчеркивает его характер. Если Вы хотите это подчеркнуть у Андрея – тогда да. А если – нет…

Читаю дальше: «Андрей, если можно так сказать, не ровно дышал в сторону Таньки еще со времен колхоза и Танька, похоже, тоже была не равнодушна к Андрею и, похоже, об этом знал весь факультет. Ну, если не весь факультет, то весь первый курс точно, в особенности – пятнадцатая группа, та, с которой Андрей был в колхозе. Да и самому Андрею Танька очень нравилась, особенно ее глаза, жгучие карие пронзительные, как у кубинки, Андрей не раз ловил себя на мысли, что ему хочется обнять девушку и поцеловать прямо в губы, яркие, пухлые, безо всяких следов помады, Андрей боялся, что Танька неправильно истолкует его желание, хотя ему и казалось, что возражать она не будет. Тем более, что они, кажется, один раз уже целовались».

Кто здесь говорил про хороший литературный язык?

Дмитрий Громов: Переутяжеленные фразы, дикое несогласование фрагментов, фраз и так далее. Все, что хотелось сказать, вязнет в лишних словах.

Олег Ладыженский: «Правда, Андрей видел Парфенон только по телевизору в «Клубе путешественников» и на иллюстрациях в книгах по архитектуре и искусству и, хотя от древнего храма остались только руины, можно было не сомневаться, что афинский храм был когда-то гораздо светлее, просторнее и живее, нежели здание современного филфака». Нравится?

А. Бор: А что?

Олег Ладыженский: Это все – одно предложение.

Дмитрий Громов: Дико переутяжеленная фраза с кучей лишней информации, которая убивает образ. Какой образ? — здание было похоже на Парфенон, но Парфенон менее мрачен. Это – суть фразы. И она скрыта в куче шелухи.

Олег Ладыженский: Я буду читать, а ты – комментировать. У тебя лучше получается. «Герка Андрея, мягко говоря, недолюбливал, и Андрей отвечал ему той же взаимностью с той лишь разницей, что Андрей без особой на то необходимости старался лишний раз не вступать с ним в контакт».

Дмитрий Громов: Вместо «той же взаимностью» — просто «взаимностью». Слова «то», “той” — очередями по всей фразе. Фраза переутяжелена. Главное: они друг друга недолюбливали… Собственно это – всё. Вся информация. То, что можно сказать пятью словами, говориться двадцатью пятью.

Олег Ладыженский: «Ноги сами привели Андрея на второй этаж, куда обычно подниматься ему было совсем не обязательно и не только из-за того, что первая лекция у первокурсников была в «десятке», которая находилась на первом этаже, но и потому, что сегодня девушка не пришла».

К концу забываешь, что было в начале.

«Минут через десять Танькин пыл заметно поугас, и она демонстративно отсела от Андрея, придвинулась к Оксанке, которая, как порядочная студентка, усиленно конспектировала лекцию, достала из своей необъятной сумки «Декамерон», входивший в программу по зарубежке, и, перед тем, как демонстративно погрузиться в чтение, наградила Андрея таким грозным взглядом, что он понял, что девушка обиделась на него, причем всерьез и надолго».

Поняли, о чем речь? Не поняли.

Дмитрий Громов: Куча действий, фраз и ситуаций слито в одну фразу. В итоге они начинают перегружать друг друга. Эту фразу, вычистив лишние слова, нужно разбить, как минимум, на четыре. Лучше на пять.

Хотелось сказать всё сразу? Написал длинную фразу – перечитай ее сам, посмотри и раздели на более внятные фразы, где сразу будет понятно: где, что и как.

Олег Ладыженский: Или поменяй ритмику фразы.

Дмитрий Громов: Можно писать сложносочиненными предложениями, но это –большое искусство. К сожалению, пока не получается. Просто по лишним словам: «и она ожила, когда Афродита – богиня любви – коснулась холодного безжизненного мрамора божественным жезлом». Холодного и безжизненного – один из эпитетов лишний. «И вот она подходит к своему дому, останавливается у двери и останавливается, словно не знает, идти ли ей домой, или отправиться дальше». Два раза останавливается, причем на одно и то же действие. «Андрей, рывком прыгнув через три ступеньки, вскочил на крыльцо». Перепрыгнуть рывком – это как? Просто перепрыгнул. Или перепрыгнул с разбегу. Понятно, что он не плавно проскользил в воздухе над этими ступеньками. «Рывком» — лишнее. «Чтобы девушка не догадалась о том, о чем он думает». О том – лишнее. Не догадалась, о чем он думает.

Олег Ладыженский: Если всё это сократить, из повести уйдет треть.

Дмитрий Громов: «Почему чистокровная итальянка (неразборчиво), осталось для зрителя загадкой. Но такова была задумка спектакля: женщина средних лет, работавшая программистом в закрытом НИИ, которая очень любила приколы и розыгрыши и хотела, чтобы всем было весело». Короче! После «оставалось для зрителей загадкой» ставить точку и выкидывать все остальное. Есть ли какая-то полезная, смешная, интересная, оригинальная информация в том, что режиссер средних лет и она любит приколы и розыгрыши?

Олег Ладыженский: Где-то это развивается дальше?

Дмитрий Громов: Это нужно для понимания образов, настроения, чего-то еще? Не надо считать читателя дураком и объяснять, что режиссер любит приколы и розыгрыши. Вменяемому человеку понятно (а для других мы не пишем), что, если итальянка разбавляет испанскую мову вставленным украинизмом – это ирония. Автор иронию показал, удачно показал! А потом начал объяснять. Это – как объяснять соль анекдота: в три раза длиннее самого анекдота.

«Стесняется своего высокого, наверняка привлекающего внимание парней, бюста, потому старается тщательно укрыть его от чужих внимательных глаз». От внимательных глаз не укроешь! Герой же заметил… Просто – «от чужих глаз».

«Однако положение спасла Танька, которая внезапно возникла рядом словно из пустоты, которая окружала Андрея». Два раза «которая» в одной фразе. «Возникла из пустоты» и всё.

Олег Ладыженский: Коллеги! То, те, та, там, который, которая, которую – чистите наждаком, драчовым напильником!

Дмитрий Громов: Иногда без этих слов не обойтись. Но их нужно использовать очень аккуратно и ни в коем случае не рядом друг с другом! Дальше — с бору по сосенке.

«Я сегодня хотела сестру с собой взять, но она не захотела».

«Всего-то другое полушарие, до которого лететь всего пятнадцать часов на самолете».

Всего – всего. Хотела – захотела.

Еще — «Более увереннее».

«К остановке подкатил очередной унылый трамвай, двери свистнули и отворились, выпуская на свежий воздух серый поток очередных пассажиров». Очередной – очередной.

«Так что расставание со школой не стало для Андрея таким уж горьким и болезненным, так что, уйдя навек со школьного двора»… Так что – так что.

«Танька чуть улыбнулась, а ее карие глаза приятно блеснули, хотя, вполне вероятно, Танька просто улыбнулась каким-то своим приятным мыслям, которые не были никак не связаны с Андреем». И, через несколько фраз: «Снова сделал приятный для себя вывод». Этого приятного очень неприятное количество!

Олег Ладыженский: Смотрите сами: «Танька чуть улыбнулась» – есть образ. «Ее карие глаза приятно блеснули» – слово приятно сморится здесь отвратительно. Просто блеснули. Образ дан: девушка улыбнулась, глаза блеснули. Нам нравится: хорошая девушка, высокая грудь. Автор начинает пояснять: «Хотя, вероятно, Танька просто улыбнулась». Да какая мне разница, просто или не просто?!

Дмитрий Громов: Вот это – лишняя рефлексия, о которой так много говорили большевики. На шесть слов образа – в три раза больше слов, объясняющих образ. Вот это и есть жир и кожа. Висящая складками.

Олег Ладыженский: «Экзамен во время сессии будет все равно принимать не он, а Роза Ивановна Кузькина, которая читала лекции по курсу, и она уже никому поблажек не сделает и пощады не даст». Это уже мелочь, но, если у преподавателя фамилия Кузькина, то, что она покажет всем Кузькину мать просто напрашивается.

А. Бор: У вас вызвало ассоциации, у других читателей тоже вызовет ассоциации. Кузькину мать.

Олег Ладыженский: «Покажет Кузькину мать» – в три раза короче всего указанного предложения. «Экзамен во время сессии» – а что, бывают еще когда-то экзамены? Это первое. «Экзамен будет принимать не он, а Роза Ивановна Кузькина, которая всем покажет Кузькину мать» – гораздо короче.

Дмитрий Громов: Кто-то из студентов обязательно должен был это ляпнуть! Молодые студенты, любят похохмить!

Олег Ладыженский: Такой образ – это удар под дых, чтобы человек поплыл. А ты вместо удара под дых вокруг него танцуешь и показываешь, как бы ты ему угрожал.

А. Бор: У меня была мысль сказать «Кузькина мать», но я ее отбросил.

* * *

Олег Ладыженский: Краткое резюме. Не знаю, будет ли автор это делать, но… Если повесть дичайшим образом сократить, если автору четко разобраться самому, какую все-таки идею он хочет высказать помимо бытовой зарисовки восьмидесятых — потому что зарисовка не является ни темой, ни идеей книги… Идея, что истинная любовь может преодолеть пространство и время, и идея, что из наивных романтиков вырастают грязные циники – это совершенно разные идеи. Если выработать в себе «слух на литературный текст», чтобы не пришлось по три раза объяснять, что же в этой фразе не так…

Дмитрий Громов: Все мы люди, все мы – человеки. Всем свойственно ошибаться. Любой может допустить ляп, неточность, корявую фразу, тавтологию и так далее. Но если сам не увидел, если подсказали, то хорошо бы хотя бы с чужих слов понять: здесь я лажанулся!

Олег Ладыженский: Если избавиться от штампов, потому что они вызывают неприятный, циничный смех… Короче, в итоге может получиться неплохой рассказ.

Дмитрий Громов: Достаточно лирический, с зарисовками о студенческой жизни восьмидесятых. С романтическими фантазиями, с романтическим образом, с хорошей идеей, что настоящая любовь побеждает время. Или с другой, которую захочет внести автор. Там можно смещать акценты.

Олег Ладыженский: И, когда все это будет готово, напоследок, самое трудное — разобраться со своими личными комплексами. Это не плохо само по себе. Но необходимо убрать из текста то, что противоречит заявленному образу героя. Если нужные комплексы усилить, а ненужные убрать, на выходе получим рассказ — нормальный, живой, с характерами.

Дмитрий Громов: Которые там тоже есть, но они спрятаны в словесах. Мы читали, мы их увидели. Но нам пришлось для этого не просто читать художественный текст, а производить раскопки. Не любоваться красивым пейзажем, а выкапывать артефакты.

Олег Ладыженский: В сущности, это – рекомендации тренера. Тренер говорит человеку с одышкой и ожирением: пробежка, три раза в неделю – тренажерный зал, обливаться холодной водой… Нужно мускулатуру текста вытащить наружу. Пусть он не станет атлетом. Но хотя бы будет спокойно жить. Бодрый рассказ, способный догнать трамвай без одышки.

автор: gleb gusakov