Олег: Попался мне в руки этот роман, я прочел вступление, прочел дальше и подумал: о! вот оно, «с лица необщим выраженьем». Вот тут фамилию поменять нельзя. Это неважно, хорошо написано или плохо, это пусть критика судит. Литературовед оценивает пружины романа. Есть язык, есть стиль, есть личностные моменты.
Дима: Авторское лицо, авторская позиция, авторская концепция. Это не спутаешь с романом Иванова, Петрова и Сидорова. Поставишь другую фамилию, читатель скажет: не верю, это не Сидоров написал.
Олег: На третьей странице я понимаю, что автор очень неглуп (это действительно так, а не комплимент), на четвертой понимаю, что кроме стилистики у него есть оригинальное видение мира… На шестой странице я понимаю совершенно убийственный момент: автор обожает свое чувство юмора. Он носится с ним, как с писаной торбой. Нет ни одной фразы, где бы автор не хохмил. Нет ни одного диалога, где он бы не стебался. Нет ни одного движения, чтобы он не прикалывался. Чувство юмора лезет из всех щелей, и автор ни на секунду не задумывается, что анекдот на 12 авторских листов начинает бесить. К десятой странице я забываю, что автор умен, к пятнадцатой забываю, что у него оригинальная стилистика, к двадцатой мне наплевать на все авторские концепции оптом! За мной бегает эстрадный комик. Мне уже осточертело смеяться, а он мне: смотри, у меня еще нос красный! а у меня еще уши лопоухие есть…
Это происходит на каждой странице в каждой строчке. Я бы даже сказал – в каждом слове. Если роман, как нам было сказано автором, стеб, то стеба на 12 авторских листов не бывает. Вам когда-нибудь рассказывали длинные анекдоты? Особенно люди, которые не умеют их рассказывать? Убивается впечатление от всей книги. Автор хохмит, герой хохмит, убивают они с пристебчиком, встречают с приколами, вставной рассказ с хохмочкой, пошли, что-то украли – снова весело.
Дима: А на самом деле из всех приколов у меня вызвал смех только один: “корова теперь от страха заикается, мычать по-человечески не может”.
Олег: Назойливое чувство юмора убивает все. Вдребезги. Нельзя смеяться так долго. Нельзя любить собственное чувство юмора. Профессия комика — очень сложная профессия, с трагиком проще. Я это хорошо знаю — у меня родственники и цирковые, и эстрадные. Комик всегда серьезен. Комик шутит с похоронным лицом. Тогда смешно залу. У вас наоборот: вы все время улыбаетесь, а мне не смешно. Первая и главнейшая беда произведения. Пишем на полях: язык неплохой, но постоянные приколы начинают бесить. Чувствуете? Обратная реакция. Хохмочки и прибауточки категорически не позволяют сопереживать проблемам героев.
Дима: А проблемы есть, и довольно серьезные — и у мира, и у героев.
Олег: Если герой убивает с пристебом и трахается с пристебом — у меня срабатывает четкая установка: любить не способен, самого никогда не били, потому что кого били, тот не пишет, как убивают с пристебом.
Дима: Хотя по сюжету героя калечили и били неоднократно.
Олег: В итоге герой не вызывает ни сочувствия, ни раздражения, становится картонным. Марионеточка, перчаточный театр. Цитата: «Снова хохмишь, – с укоризною произнесла Анна». Это лейтмотив читательского восприятия.
Дима: Более того, хохмят все: и герои, и автор.
Олег: Это раздражает. Но мы должны дочитать до конца. И я уже не вчитываюсь в идеи, не наслаждаюсь стилистикой, меня ничего не интересует. Я читаю бесконечный эстрадный монолог. Остальное — мимо кассы. И это, пожалуй, самое главное.
Дима: Я бы посоветовал бОльшую часть приколов убрать. Оставить одну десятую, зато самую ударную. Они будут работать, вызывать смех и не мешать восприятию. И ни в коем случае не хохмить в наиболее трагические моменты. До или после того – как нервная реакция человека – пожалуйста.
Автор: Ни в одном обсуждении этот момент не проскальзывал
Олег (улыбаясь): А у нас проскальзывает.
Дима: Вспомните, к примеру, у Шолохова в «Поднятой целине»: когда появляется дед Щукарь? Всегда перед трагическими моментами. С ним постоянно какие-то приколы, хохмы, юмористические фрагменты, и после этого бах – кого-то убивают, трагедия. На контрасте реакция сумасшедшая.
Олег: Мы уже здесь говорили: короткая фраза на один абзац — сильнодействующее средство, нельзя злоупотреблять. С юмором то же самое. Он должен на что-то работать. Или на будущую трагическую сцену для контраста, или подчеркивая нелепицу ситуации.
Дима: Или нервную реакцию героя. Например, в Крыму юмор более уместен, но тоже перебирать не стоит. Дальше. В принципе, первая часть текста — некий гротеск, бурлеск, фарс, фантасмагория, психоделика. Тут я могу быть пристрастен. Я психоделику люблю — и в музыке, и в литературе. Сам психоделический апокалиптический мир интересно написан. Хотя, конечно же, есть параллели с Зоной Стругацких. Начало, когда читателя, как на глубину, швыряют в этот мир, ни черта не объясняя — мне было интересно читать. Система фрактальной психоделики мне понравилась. Другое дело, что ей не стоит злоупотреблять. Она затянута — уже все показали, теперь показывают мелкие нюансики, отрывочки, которые ничего не добавляют ни к сюжету, ни к идее.
Олег: Можно добавить, что гротеск, бурлеск и так далее — они не бывают длинными по своей природе. Фарс — не трагедия в трех актах. А у вас вышло наоборот.
Автор: Сделать перерыв?
Олег: Может быть. С перерывами получится не комедия, а трагикомедия.
Дима: И нанизывать фарс на идейно-сюжетный шампур. Он местами просматривается, этот шампур, но очень часто теряется. Иначе получается то, что мы уже говорили насчет позвоночника текста — он есть, но только местами. Хорда намечена, и на ней какие-то хрящи наросли, но слишком уж аморфно.
Олег: В анекдоте есть реприза – финальная ударная реплика. В эстрадном монологе — пять-шесть реприз. В этот момент в зале должны начать смеяться. Все остальное – подводка к смеху. У вас реприз нету, а есть поток среднесортицы. Сквозное действие в этом исчезает, а полезная информация теряется в ворохе хихиканья.
Дима: То, о чем говорили во вступлении — о концепции, сбывающихся желаниях и страхах, которые овеществляются и дают апокалипсис. О возможности создания островка утопии, который пытается победить апокалипсис, забрать оттуда все лучшее. Идея правильная, интересная. Но она, к сожалению, тонет. До меня она дошла, но мне пришлось читать не как читателю, а как критику-аналитику. Большинство читателей так делать не будет. Нет, писать для идиотов вам никто не предлагает. Просто мысль должна проявляться более явно. Концепция (та, которая утопия), дана двумя маленькими фрагментиками. То, что в будущем, герои создали островок стабильности с кучей условно-магических возможностей – воздействием на абсолют. На деле это не магия в фэнтезийном понимании, это скорее научно-идеалистическая магия. Кстати, ваш текст — законченная вещь или будет продолжение?
Автор (почесав в затылке): Я думаю, законченная.
Дима: Мне эти кусочки концепции показались интересными. Они дали два штришка, говорящих, что есть выход из ситуации. Фактически герои забрались в один из параллельных миров (или сами его создали), организовали там житие-бытие для хороших людей, и пытаются работать с распадающимся континуумом. Гуманистическая, правильная мысль. Но она скользит на фоне очень большого повествования, распадающегося на две части — и теряется. А сама идея спасения — сначала отдельных людей, потом целых фрагментов реальности — интересна. Наверняка будет сопротивление среды, энтропия, сопротивление конкретных людей, которые наживаются, пытаются на апокалипсисе сделать себе идеологический или материальный капитал. Жаль, эта тема краешком намечена и не развита.
Автор: Включить ее в текст? Или сделать отдельно…
Дима: Как тему лучше развивать, виднее автору.
Олег: Мы не зря спросили: закончен ли текст? У читателя возникает подспудное ощущение, что текст можно продолжать до бесконечности. Ну, герои прошли еще 100 метров, еще какой-то супермаркет ограбили, вставили в повествование еще один рассказ…
Дима: …закончили отдыхать в Крыму, решили, что надо бы что-то делать, вернулись в зону и опять начали приключаться. Пока они доберутся до светлого утопического фрагмента, еще можно написать десять томов. А потом еще двадцать, как они из этого фрагмента всех спасают.
Олег: Читатель, который любит, чтобы продолжалось до бесконечности — читатель длинных сериалов про приключения бодрого Конана-Шмонана — это не ваш читатель вообще. Этот читатель хочет читать, как герой становится королем, принцем, императором. Он простит вам продолжение до бесконечности. Читатель, к которому вы обращаетесь, не простит такое никогда в жизни. Он иначе организован.
Дима: Читатель, которому интересны заложенные в ваш текст философские, этические, даже можно сказать физические концепции, — его начнет утомлять незавершенность.
Олег: Далее: авторские рассуждения внутри собственного произведения о литературе, формате, засилье формата. Я в детстве читал книжку, где у героя была собака-ньюфаундленд. И герой говорит: «Я, когда иду по улице, сзади часто слышу злобное шипение: «Лучше б кабана кормил!» И мне все время кажется, что это говорит тот кабан, которому хочется, чтобы его кормили». Так вот, когда вы говорите о литературе, формате и засилье, это выдает страстное желание писателя объяснить внутри своего текста: именно моя работа, которую ты, дорогой читатель, сейчас читаешь, и есть неформат, протестующий против засилья штампов! Это и есть настоящая современная проза! Такой посыл снова вызывает обратную реакцию и начинает бесить.
Дима (улыбаясь): Даже если это правда.
Олег: Например, ярый атеист Логинов обожает в чудесные романы вдруг вставить длинный монолог против религии и во славу научного атеизма. Монолог можно выкинуть из книги без проблем, Логинов и сам это знает…
Дима: Не вписывается в концепцию, в сюжет…
Олег: Но ему очень хочется, чтобы в книге присутствовал этот монолог. Желание понятное – высказать позицию. Но не стоит так в лоб.
Дима: Если бы герой был литератором, которого не печатают, было бы понятно – у героя на душе наболело. Но здесь — другая профессия, и странно, что герою надо за других высказывать…
Автор: Один роман он в своей жизни написал.
Олег: Да, помню. Это тоже воспринимается как шутка, а не как реальные проблемы героя. Тем более, когда мне прямо в лоб это дело сообщают, сразу возникает желание сказать автору, что он тоже не Кафка и не Гоголь, и не один из братьев Стругацких. Вы сами нарываетесь на опасную обратную реакцию. Это надо иметь в виду.
Дима: Итак, общее восприятие. В начале — интересный мир, интересный герой, интересный антураж. Явно какая-то трагедия происходит, стилистика оригинальная, читать интересно. Первую треть первой части интерес продолжает держаться. Хотя вроде бы ничего особенного не происходит. Герои все время бродят по зоне, приключаются — внешнее действие плюс оригинальный антураж и некоторая шизанутость происходящего еще держат интерес и напряжение. Потом бродилка-стрелялка начинает утомлять. Антураж уже не столь нов, к герою мы привыкли. Вначале все воспринимается как суперэкстрим. Но они бродят по этому суперэкстриму – и ничего страшного. Ну, одну героиню ранили, да и то быстро вылечили. А они все бродят, набирают себе жратвы, о чем-то разговаривают – «бродилка» выглядит совершенно бесцельной. При том, что герои декларируют: надо что-нибудь делать, надо кого-то вытянуть, надо с этим миром разобраться, понять, что происходит, выработать методы противодействия… В общем, идеи здравые. Но они даже не пытаются их воплотить, несмотря на декларации. Разговоры, секс, стрельба, очередные чудища, порождения фрактала, очередные злыдни. Постепенно это начинает утомлять. Если декларируют, что надо что-то делать, пусть начинают делать.
Далее. Вставные фрагменты, рассказы, ретроспективы. Некоторые нужны, чтобы понять, что происходит. Рассказы кое-что иллюстрируют – но их там с перебором. И так ничего не происходит, а тут еще герои постоянно отвлекаются — зачастую на совершенно несущественные моменты — несущественные как для них, так и для действия, так и для читателя. Рекомендация: часть наиболее важных для повествования рассказов оставить, часть сократить. Например, подробная история стройотряда, где друг героя тренировался в магии на бетономешалках. История интересная, но дико затянутая. А несущественные рассказы выкинуть безжалостно.
Олег: Берем похождения в ямах, затаривание едой и тому подобное. Это все достаточно иронично, даже неплохо написано. Но поскольку затянуто, то «иронично» превращается в «надоедливо», «неплохо написано» – в «длинноты», и все плюсы растекаются. Хороший коньяк разбавили водой. И в итоге…
Я начну издалека. В свое время я занимался в литературной студии, и чудесный поэт Владимир Левин спросил: «Что такое поэзия?» И помог сформулировать: это новый взгляд на привычный мир. Если в поэзии не присутствует новизны угла зрения, то это не поэзия. Новый поэтический образ, новая зарисовка… Что-то новое должно быть. Иначе поэзия не рождается. Когда у Мандельштама лунный луч лежит, как соль на топоре – это новый, свежий образ. Так вот, у вас все продолжается, а я не получаю ни новой информации, ни новой образности, ни новых событий, ни новой грани характера героев. Они не раскрываются — какие были, такие и есть. В их взаимоотношениях опять же ничего нового не происходит. Мыслей новых нет, только количественно новые – еще одна история, к примеру.
Дима: Мы говорим не о тех кусках, где раскрывается концепция происходящего — там как раз все в порядке — а именно о «приключательной» части.
Олег: А новизна шизоидного антуража? Новизна странного мира, сдвинутой ситуации, новизна приключений – так вот, она закончилась. В итоге я остаюсь на пространстве, где нового больше нет. Я-читатель начинаю тосковать, и дальше идти не хочется. А роман перевалил уже за треть, если не больше… Ужимать и сокращать – один метод, которым надо решать эту проблему. А второй – наполнять новым. Новое событие, новая информация, новое чувство.
Дима: Даже внутри этого фрактала могли бы начать. К примеру, герои таки решили что-то предпринять и начали что-то делать. Антураж сохранился, но они пошли уже что-то делать целенаправленно, а не просто за жратвой. И попытались – удачно, неудачно – что-то изменить. Это уже автору виднее, что именно. Но по крайней мере идет целенаправленное действие, а не брожение с разговорами и сексами.
Автор: Там они говорили о том, что они делали раньше.
Дима: Тогда, раз давние, закадровые попытки не сработали, пусть придумают те, которые, может быть, сработают. С первого раза не получится, в другой раз получится, но можно показать попытку — сначала неудачную, потом удачную. Или удачную перенести на потом, но по крайней мере была попытка, хоть и не сложилась. А так они даже не пытаются.
Олег: Пусть хоть что-то делают. Тогда мы сможем как-то сопереживать.
Дима: Бродилка не есть делание.
Олег: Иначе все приемы становятся чем дальше, тем больше бутафорскими и картонными. Я уже к ним привык, а они все повторяются, а картон мне не позволяет сопереживать герою. Я ведь вижу, что это сцена, что он не умрет на этой сцене.
Дима: Спецэффекты фрактала тоже начинают становится картонными. Когда пошла апокалиптическая символика — вторая треть или ближе к концу первой части — они выглядят более картонными, чем тени и порождения. Те, несмотря на шизанутость, выглядят достаточно реалистически и страшно. А эти — нет. Еще один спецэффект, и хрен с ним, что он зверь апокалипсиса. Принципиальной разницы нет — от чего погибнуть.
Автор: Может, стоило показать эти моменты, а не рассказать о них?
Дима: Да, иначе они были только продекларированы.
Олег: Что есть движущая сила художественного произведения? Конфликт. Причем не конфликт человека с человеком — люди только отражают силы конфликта. Допустим, лавина идет на город, и нам надо спасать город или эвакуировать население. Здесь нет прямого конфликта между людьми и людьми. Даже если шериф хочет спасти город, а бандит — обокрасть дом. Конфликт – живое, разумное против бездушной стихии. У вас наверняка тоже должен быть какой-то конфликт. Но он зарыт так глубоко, что никак не удается извлечь.
Дима: Как по мне, это конфликт между рушащимся мирозданием и помыслами, страхами большинства людей — и теми немногими, которые пытаются что-то сделать.
Олег: Между страхами рухнувшего мира и принятием нового мира, который возникает на обломках былого.
Дима: Между человеческой косностью, повлекшей апокалипсис, и попытками сломать себя, сломать стереотипы, отказаться от косности, оказаться вне греха.
Олег: Когда вы работаете над текстом (мы точно так же работаем, вы бы видели, как мы созваниваемся по телефону и бегаем друг к другу, это хоть милицию вызывай), все время, буквально каждые три абзаца, задавайте себе один и тот же вопрос: где конфликт? Конфликт должен присутствовать везде. Нет места, где он бы отсутствовал в произведении.
Дима: Здесь конфликт заявлен. Но никак не развивается. Герои выживают, не пытаясь реально что-то сделать, а апокалипсис идет своим чередом.
Олег: Говорите себе: обостряй конфликт! Везде, где только можно, надо его обострять. Пусть юмором…
Дима: …трагедией…
Олег: …поступками героев…
Дима: …оригинальным сюжетным ходом…
Олег: Обострить конфликт – не значит убить героя, оторвать ему руку. Есть внутренний конфликт. Он проявляется в косвенной реплике, в том, что герой чего-то не понимает, а через две строчки ему на голову сваливается понимание. В том, что герой все понимает, но все равно идет.
Дима: Или должен сделать непростой выбор. От банального «кого спасать?» до «есть шаткий вариант поправить все — или поправить какую-то мелочь, зато это более вероятный вариант». Рискнуть и погибнуть — или получить три копейки, зато наверняка.
Олег: Лавина идет на город – апокалипсис идет на человечество. Если я пишу про лавину, я начинаю думать: вот люди, которые пытаются эвакуировать город, вот бабушка, которая категорически отказывается уйти из своего дома, где жили двадцать поколений ее предков. Бабушка на конфликт работает, она согласна умереть здесь. Вот несколько религиозных бонз, которые кричат: Господь отведет лавину от нашего поселка, никто никуда не идите. А я понимаю, что лавина сотрет город с лица земли, а эти гады на джипах удерут.
Дима: Вот журналист, который делает репортаж — и одновременно сеет панику, мешая спасателям работать. А вот другой журналист, который помогает оповещать людей. Вот мародеры, которые на фоне этого крадут имущество горожан.
Олег: Вот правительство, которое не хочет организовывать эвакуацию. Вот инопланетяне, которые вообще не понимают, чем мы занимаемся. Конфликт должен быть везде. Если действие – это позвоночник, если поступки и события – это мышцы произведения, то конфликт – это сердце. Если оно не бьется, то врач подтвердит: все остальные внутренние органы уже не имеют особого смысла.
(после перерыва)
О. Ладыженский: Я не очень знаю, как это сделать, но может быть, эти две повести стоит связать более цельно. Может быть, даже начать со второй. Я не знаю, как их переставить, но вторая — менее прикольная вначале, более плотный фактурный материал, и для того, чтобы в текст въехать, она к этому более располагает.
Д. Громов: Более того, хохмы, которые там есть, органичней смотрятся на «отдыхательном» фоне, чем на фоне экстрима.
О. Ладыженский: В первой получается, что и хохм много, и декорации не слишком правдоподобные, а во второй проблема декораций отваливается.
Д. Громов: Но это как вариант, а не единственный рецепт.
О. Ладыженский: К началу второй части просыпается интерес. Утомленный солнцем — первой частью — читатель ко второй начинает просыпаться. Появляется Катя, ей хоть как-то сопереживаешь после этих двух близнецов, которым не сопереживаешь вообще. Причем сопереживаешь, несмотря на демонстративный секс-эпатаж автора. Да, меня автор эпатирует. Более того, меня это не раздражает — я вижу, что меня эпатируют, и поэтому остаюсь равнодушным. Эпатировать надо менее нарочито, иначе не достигается цель. Это – как пугать пистолетом, долго его доставать, чтобы все увидели… Тогда не страшно.
Потом, кстати, хохмы и обилие возможностей, когда сюжет может свернуть куда угодно, а произойти может все, что хочешь — они опять начинают убивать интерес к тексту, и сюжетный костяк снова тает в тумане. И опять заканчивается фразой: «Продолжение следует». Так можно продолжать до бесконечности. Вот у нас в комментариях записано: «Есть литературные способности, но не получается их применить».
Д. Громов: Ну, может быть, не всегда не получается…
О. Ладыженский: Да, здесь мы утрируем. Надо научиться пользоваться тем инструментарием, который дал Господь Бог. Что у нас дальше? Мы уже говорили: приключения, бродилка. Философия и объяснение происходящего идут слоисто и неравномерно.
Д. Громов: Та же история, которую мы неоднократно рассказывали о коржах: крем между ними есть, но они не пропитаны.
О. Ладыженский: Это вообще проблема начинающего автора, который может начинать и до шестидесяти лет. У него бегают отдельно, философствуют отдельно, а эмоциональные куски пишутся совсем отдельно, в другом месте. В итоге беготня не вызывает ни эмоций, ни размышлений. Философия скучна, потому что нет ни эмоций, ни беготни, а эмоции не работают, потому что вообще ни на чем не основываются. Тут мы напишем эссе, а вот тут они подерутся. Надо все это каким-то образом «перепутывать».
Д. Громов: Опять же – взаимосвязь. Надо, чтобы действия порождали их оценку, размышления. И в итоге эти размышления опять приводили к каким-то действиям.
О. Ладыженский: Текст распадается на две части. Большая, чисто иллюстративная часть, то есть психоделический беспредел: фракталы, всякая чертовщина, творящаяся в них – это иллюстрации, которых так много, что текста остается очень мало. И меньшая, идейно-«объяснятельная» часть. «Объяснятельная» – Бог с ней, а вот идейная – точно меньшая. Эти части безусловно взаимосвязаны, это есть, никто не спорит, но связь настолько лобовая, грубоватая, а слои эти настолько отделены друг от друга, причем «бродилка» непропорциональна велика… Надо или сократить «бродилку» или теснее переплести эти слои. Тогда текст станет в первую очередь более концептуальным.
Д. Громов: Если у «бродилки» появится цель, она сама по себе станет более интересной. И, может быть, не надо будет особо сокращать.
О. Ладыженский: Совершенно верно. И ко всему выше сказанному: по всему роману имеется дикий перебор по флеш-бекам, ретроспективам, воспоминаниям, рассказам в яме. Ко всей предыдущей сложности добавляется дополнительная орнаментальная сложность. Получается, что автор просто наслаждается своей возможностью усложнить текст еще и еще. Усложнение как цель. Это начинает давить на психику.
Д. Громов: Усложнение не для чего-то, а как самоцель.
О. Ладыженский: Некоторые отступления нужны, конечно: одни для сюжета, другие для передачи информации, третьи для эмоционального ряда – нужно, колорит создает. Но их настолько много… Такое впечатление, что есть грунт, и автор бегает и лопатой рыхлит его везде, где только можно разрыхлить. Это не для всех растений хорошо.
Д. Громов: Еще насчет магических экспериментов. Герой начинает подробно рассказывать, как его друг Ярослав проводил магические эксперименты с бетономешалками. Сам рассказ довольно интересный, и бытовые подробности нормальные, и он по делу, потому что вся эта магия потом начинает работать. Это да. Но рассказ – слишком длинный и подробный. Вспомним ситуацию, в которой происходит этот рассказ: Евгения серьезно ранена, герои пытаются выяснить, что с ней делать. И тут он начинает рассказ! Я понимаю, что это надо для того, чтобы объяснить магию: как она работает, чем мы Евгению сейчас будем лечить. Но герой слишком долго и подробно это рассказывает, когда надо лечить подругу.
Автор (Рогожин): Объяснение этому прямое, в лоб: она в таком состоянии может находиться практически сколько угодно.
Д. Громов: Это психологически не соответствует ситуации. Чисто психологически. Ну неужели герою не хочется поскорее ее спасти?
Автор: Поясню, что у главгера это (неразборчиво) вызывает еще больший психологический шок. То есть, как я показал, он сам лысый (?) но с предубеждениями…
Д. Громов: Наверное… Дальше: разоблачительные речи по поводу религии. Не будем лезть в личные убеждения автора. Тем более, что это рассказывается от лица героев, а герои вполне могут иметь такие убеждения. Никаких проблем, но…
О. Ладыженский: Но смахивает на информационно-пропагандистские вставки.
Автор: Каким образом с этим бороться?
Д. Громов: Просто смотрится неестественно. До этого люди говорили, пусть даже прикалывались, пусть перебор по приколам, но язык был живой. А здесь они говорят как неживые! Не суть, а форма подачи.
Итак, закончилась у нас первая часть, пошли крымские приключения и увеселения. В принципе, поначалу рывок: новый антураж, новое место действия. Кстати, классный контраст! Расслабляющая идиллия «отдыхательного» Крыма — и беспредел экстремальных фракталов. На контрасте – работает! И работает хорошо. Написано иронично, весело. Читается хорошо, тем более, уже устали от беготни, а тут – бах! – смена полная. Но постепенно начинается та же самая проблема: они всё отдыхают и приключаются, даже не столько приключаются, сколько прикалываются: разыгрывают обывателей, между собой пикируются. Собственно говоря, больше не происходит ничего до самого-самого финала. Идет точно такая же развлекательная «увеселялка», как до этого была бродилка с приколами.
Автор: То есть, связей с фракталами, с прошлым не хватает?
О. Ладыженский: Не хватает. Категорически.
Д. Громов: Не в смысле, что их надо сделать больше. Мы знаем, откуда пришли герои, что с ними перед этим было. И то, что их тянет к фракталам, а лечиться от этого надо сексом – тоже так, нормально. Но связей не хватает, потому что в общей канве повествования ничего не происходит. Любопытный момент: насколько я помню, герою где-то тридцать восемь лет, так?
Автор: Да, правильно.
Д. Громов: Та же самая проблема инфантилизма. Может быть, чуть меньше, чем у других – но она имеет место быть. Они наконец-то вырвались из беспредела, и решили передохнуть. Нормальное желание. Человеку на войне дали отпуск, или он сам себе его организовал — и решил отдохнуть и оттянуться. Никаких вопросов, все логично. Но! Это очень затягивается. У героя же на заднем плане довлеет, что есть фракталы, есть эти реальности. То, что они нырнули в прошлое или параллельный поток реальности – от этого все равно ничего не изменилось. Всё это есть. У героев раньше были какие-то идеи, как всё это изменить. Там остались две его подруги-напарницы, которые непонятно куда делись, и он хотел их найти. Да, можно отдохнуть какое-то время, но они отдыхают слишком долго. То есть, он на всё забил: «Да гори оно синим пламенем!» А герой, несмотря на свой декларируемый цинизм, по сюжету мужик неплохой, не сволочь, не окончательный раздолбай. Если бы он был полным пофигистом и циником, мог бы на всё забить и остаток жизни провести, прыгая из времени во время, в параллельные реальности, отдыхая, добывая клады, добывая деньги. Но он же явно этого делать не собирается! Судя по тем фрагментам, где они попытались все-таки утопию создать. А складывается такое ощущение, что он просто отдыхает. Можно было бы сказать, что ему мешает Катя. Но, с одной стороны, она очень быстро растет, а с другой стороны даже в самом начале, при поддержке Ямы, которая ее от всего защищает, плюс как транспортное средство – Катя помехой ему не будет.
Автор: Угу.
Д. Громов: Получается психологическая недостоверность образа. Инфантильное поведение слишком затягивается. Отдых – да. Но не так долго. Внешнее действие тоже разнообразием не отличается: купаются, загорают, летают в «ямах», прикалываются. Купил он девочке, когда она резко подросла, эротическую игрушку, потом еще прикупил… Вот, собственно говоря, и всё. Ну да, единственное проявление внутреннего действия – у них начали изменяться отношения с Катей, когда она стала расти, а он – молодеть. Так сказать, устремились навстречу друг другу, изменение психологии отношений, а в конце – любовь и секс. Это всё есть. На такую большую часть — внешнее действие простенькое, ничего особенного не происходит, внутреннее – небольшое изменение отношений. Всё. Больше ничего.
О. Ладыженский: А вот теперь мы добавим к сказанному по внутреннему и внешнему действию момент общих соображений. Мы с вами уже говорили и о событийном анализе, и о действенном анализе, и о конфликте, а теперь поговорим о такой штуке, как темпоритм. Есть такой термин – темпоритм. Он вообще-то театральный, но к книге относится точно так же. Темп – это скорость развития внутреннего действия. Ритм – это скорость развития внешнего действия. От их сочетания зависит напряженность ситуации. Если герой отстреливается от полицейских, бегает по крыше, угнал машину – это ритм. Если пара молодоженов идет к кровати, чтобы заняться любовью, а под кроватью тикает бомба с часовым механизмом, о чем они не знают – это темп. Действие внешнее предельно медленно. Внутреннее – предельно напряженное, быстрое. Это может по-разному сочетаться — темп и ритм. Так вот, когда мы говорим о событиях, которые меняют мотивацию персонажей, о внутреннем и внешнем действии героев… Внешнее – они в Крыму, приключаются, летают, решают вопросы секса. Внутреннее действие – за кадром фракталы и апокалипсис. Об этом сочетании всегда надо помнить и вытаскивать его.
Д. Громов: Плюс: изменение взаимоотношений с Катей туда же.
О. Ладыженский: Если внешнее действие предельно легкое: попили винца, позанимались любовью, полетали, поприкалывались над обывателями… Значит, периодически, поскольку тут никак не ускоришь внешнее действие — не драки же с гопниками вставлять, в конце концов! – приходится усиливать темп. Надо искать напряжение внутреннего действия. Часовая бомба, которая тикает под их кроватью. Зачастую авторы эти вопросы никак не решают. Поэтому, когда я читаю, что герой пришел в таверну, подрался (это не про ваш текст, безусловно), выпил пивка, еще раз подрался, нанялся охранять эльфов, подрался с ними, украл слонопотама, угнал его, уехал в другую страну, там стал королем, всех зарубил… Я спать хочу. Почему? Потому что ритм вроде бы дикий – герой все время куда-то бежит и дерется – а темп никакой. Сонный. И я начинаю засыпать.
Д. Громов: То есть – как был герой крутым раздолбаем, так и остался. Как он, допустим, хотел могущества, власти и денег – так он их и дальше хотел, и в конце концов их получил. Ничего, собственно, особо не изменилось.
О. Ладыженский: Более того, такие книги читатель покупает ради отдыха. Казалось бы, все бегают, стреляют, рубятся, а читатель хочет на этом отдохнуть. Почему? А он подспудно слышит, что темпа-то нету. Книга – «тихий час», сонное время. Герой бегает и прыгает – это просто так, интересно же, куда он прибежит, в конце концов.
Д. Громов: “Это не темперамент, это – суматоха”.
О. Ладыженский: Ага, как говорила тётя Соня. Вопрос темпоритма очень важен. Здесь он сильно хромает. Или одно, или другое, а вместе они не связываются.
Д. Громов: Причем в самом начале, в первой трети, и темп, и ритм были достаточно мощными. Было и внутреннее действие, и внешнее, и интрига. И заинтересованность читателя, что же всё-таки происходит, потому что многое непонятно. Хуже или лучше, но, в общем, нормально.
Ну, а теперь мы переходим, собственно, к финалу. Финала, как такового, нет. И, кстати, как согласуется данная вместо эпилога (так и написано: «Вместо эпилога») фраза «Продолжение следует» с заявлением автора, что продолжения не будет?
О. Ладыженский: Нет, мы не настаиваем, чтобы оно было!
Д. Громов: Но или так, или сяк!
(смех в зале)
Д. Громов: Это – намеренный обман читателя? Или продолжение все-таки предполагалось?
Автор (растерянно): Знаете, предполагалось… Были мысли, как это продолжить…
О. Ладыженский: Тогда надо думать не как это продолжить, а как это закончить. Потому что оно не закончено. Кульминации фактически нету, развязки нет. Дразнили тортиком, но не дали.
Автор: Собственно говоря, когда я дописывал эти вставки и предисловие, которое – состояние на текущий момент… собственно говоря, оно предполагалось…
О. Ладыженский: То есть, на настоящий момент произведение не закончено.
Д. Громов: Просто два фрагментика из утопии дают понять, что подруг они таки нашли…
Автор: И третий был фрагментик такой, в общем-то…
Д. Громов: …что какую-то локальную утопию они все-таки организовали, энное количество народу туда повытягивали и продолжают над этим работать. Правильно? Это, в принципе, понятно. Но это дано двумя коротенькими фрагментиками-зарисовками, а такую линию было бы интересно развить. Если нет финала, что всех спасли (это неинтересно, наверное, да и неправда), и нет финала, наоборот, чернушного, что все умерли (тоже, наверное, не хотелось бы, да и автором не подразумевалось, они и так все умерли, судя по тексту)… Но дать хотя бы подвешенный финал: вот, мы построили зачаток новой, альтернативной реальности, утопии, и теперь начинаем работать… Хотя бы такой финал, который дает парус на горизонте, надежду. Становится понятно, к чему все шло, к чему герои стремились. А дальше, возможно, будет продолжение, как они всех вытаскивали, с какими трудностями столкнулись, или не будет продолжения – это уже не важно… Но это был бы нормальный финал для романа.
Автор: Вопрос можно? То есть, эти фрагменты чужеродными не кажутся?
Д. Громов: Мне не показались.
О. Ладыженский: Нет, они не кажутся чужеродными. Они просто не кажутся финалом.
Автор: Я к тому, что была мысль-то поначалу… Я очень сомневался, то есть, предполагал с очень большой степенью вероятности, что они именно чужеродны, поэтому была мысль эти фрагменты не вставлять в текст, а как сноски расположить (неразборчиво) … а потом обратно, до того действия, которое там.
О. Ладыженский: Вопрос понятен. Ответ будет по-другому строиться. А почему мы так стесняемся наличия финала, как кульминации и развязки?
Автор: Нет, кульминация и развязка — это как бы повесть в повести, а вставить ее…
О. Ладыженский: Нет, это – технические способы решения, а я сейчас начинаю с другого конца. Как технический — любой вариант допустим, и тот, и тот… Кульминация, как высшее напряжение сил конфликта, и развязка, как последствия этого напряжения. Книгу читатель воспринимает по трем векторам (не потому, что он – дурак, а потому, что так любой воспринимает. Так же, кстати, воспринимается и фильм, и спектакль): по интеллектуальному, эмоциональному и эстетическому вектору. Других векторов нет. На этом треножнике стоит книга, художественное произведение. Читатель может получить или не получить от книги: эмоциональное удовольствие (испытал ряд острых эмоций, хороших, плохих, каких угодно); интеллектуальное наслаждение (получил новую информацию, столкнулся с рядом новых идей); и эстетическое удовольствие – то, КАК автор сделал книгу. Язык, стилистика – эстетическое удовольствие от общения с прекрасным. Поэтому, когда у автора нет своего языка, лица и стиля, то третье удовольствие отваливается. На двух опорах стоять можно, но не так устойчиво получается. В кульминации сходятся все три вектора в наивысшей точке. Здесь читатель должен испытать наиболее острые эмоции, здесь должен прийти к своему пику интеллектуальный слой романа. Если он был, в кульминации он достигает максимума. Даже на уровне простейшего детектива: убийца-то – дворник! Это тоже интеллектуальный слой.
Д. Громов: Решение головоломки в случае детектива. А здесь, допустим, оригинальный выход из положения на основе каких-то идей героев, концепции мироздания, возможности его преобразовать и так далее.
О. Ладыженский: Совершенно верно. И, наконец, на эстетическом плане кульминация должна быть написана лучше всего.
Д. Громов: Это не значит, что все остальное должно быть написано плохо!
О. Ладыженский: Нет, но здесь автор уже из штанов выпрыгивает по стилистике, по языковым приемам, метафорам, гиперболам, синекдохам, черт его знает, по чему, но это так написано, что – ах! Я читал, сколько раз переписывал Булгаков бал у Сатаны – там же скоро кульминация… Можно придумать сотни решений: передвинуть эпизод, посмотреть, как он смотрится, написать еще один. А главное — найти это наивысшее напряжение и решить, как там всё должно быть. Максимум эмоций, максимум интеллектуального содержания и максимум эстетического. Как только эта точка нащупана, и на нее брошены, как в прорыв танковый, все силы, само появится решение дальнейшей развязки. Иначе оно будет техническим: можно придумать так, можно – так… Можно. Возможностей – масса.
Д. Громов: Как мне кажется, как один из вариантов: намеченная двумя фрагментами утопическая линия — может быть, ее слегка расширить и сделать третьей частью. Подвод к ней: это наметилось еще в первой части — они разделились с подругами, решили передохнуть, потом он их нашел, и они вернулись к этой линии – что, собственно, делать, и как. Попытки выйти на утопию – хотя бы фрагментарно, пунктиром. В первом приближении утопию построили, теперь начинаем работать с реальностью. Либо: пустить ее пунктиром через обе части или через одну из них — и в конце снова каким-то фрагментом выйти. Этот прорыв можно сделать кульминационным моментом. Наверняка есть еще варианты. Те, которые я увидел, лежали на поверхности. Может быть, они и не самые лучшие. Но это – вариант, потому что в данном виде это – не финал. Хотя концовка романа (концовка, а не финал!) обнадеживающая, оптимистичная, несмотря на весь беспредел фракталов. Это, кстати, хорошо: чернухи хватает, не стоит ее плодить, тут мы всячески «за».
О. Ладыженский: Один известный художник в девятнадцатом веке нарисовал картину. Называется «После кораблекрушения». Море, обломки корабля — и бултыхаются изможденные, истощенные, умирающие люди. Он эту картину не мог продать очень долго, пока его приятель не сказал: «Нарисуй на горизонте парус». Мелкий такой… Он нарисовал — и картину продал на следующий день. Не потому, что надо всегда дарить надежду, но потому, что рисовать только черными красками невозможно, они не видны друг на друге. Парус в финале – это плюс.
Д. Громов: В финале есть неплохая “фишка” (на финал не тянет, но, в принципе, очень ничего) — петля во времени, когда он находит свою возлюбленную, с которой встречался, будучи студентом, в Крыму. Петля во времени хорошая, добрая, оптимистичная. И как сюжетный ход — хорошо. Но, к сожалению, ее недостаточно для финала. Потому что это – финал всего романа, а это – одной, личной, частной, линии.
Еще один момент: главный герой и боевые подруги-двойники. Они все слишком похожи друг на друга, несмотря на половые различия. Все трое – опытные следопыты, много раз лазили по фракталам. Все трое – ироничные циники, зубоскалы, у них очень похожая манера речи, похожий жизненный опыт. Все могут быть жесткими, но они – неплохие люди; все – хорошие бойцы; все владеют теми или иными экстраординарными способностями; все любят заниматься сексом; все изрядно не любят духовенство и политиков; речевые характеристики если не идентичны, то очень похожи. Короче говоря, если главного героя еще можно отличить по половым признакам, то героини… Да, они двойники, их похожесть, понятное дело, оправдана, но их сходство с героем, по-моему, не оправдано ничем. Пусть разговаривают по-разному, пусть опыт у них будет разный…
Автор: Я пытался это сделать! Но решил не заходить слишком далеко. Некоторые словечки, некоторые вещи…
Д. Громов: …у кого-то более длинные фразы, у кого-то – более короткие. Любимые словечки и обороты. Кто-то больше прикалывается, кто-то мрачен, и так далее.
О. Ладыженский: Это все, что можно было сказать по роману в целом. Заметок на полях у нас не так уж много, но кое-что есть. Цитата: «Но получил мощнейший удар ногой по шее…»
(смех в зале)
О. Ладыженский: Знаете, это у всех вызывает смех.
«И теперь уже сам полетел в подползающего ко мне монстра.» Комментарий: «А вот это уже – понты». Если руки заняты подругой-двойником, можно пнуть ногой, но в лучшем случае – в живот. Это описание не монтируется с физиологией!
«Надежда на лице приятеля вновь сменилась разочарованием. Наверное, столь ментально невосприимчивого ученика ему давно не попадалось». А у него вообще были ученики?
Автор: Образ возникал и у меня. Может…
О. Ладыженский: То есть, мы не знаем, были ли у него ученики?
Автор: Да, да, когда я писал, я тоже обратил на это внимание…
(очень громкий смех в зале)
Автор: Именно когда писал! Но решил это оставить.
О. Ладыженский: Слишком легко научился герой работать с магией: за один раз за несколько часов. Мы помним по семинару, что сложнейший аппарат можно построить за три дня, но и в том, и в другом случае у нас возникают сомнения.
Автор: Я не мог это затянуть по тексту! Думаю, ну пусть будет этот «рояль в кустах»…
Д. Громов: На самом деле это можно было затянуть всего на две-три фразы. Сказать, что с пятнадцатого раза у него, наконец, получилось.
Автор: Несколько попыток сделал, и достаточно.
О. Ладыженский: Дальше всякие мелочи, о которых сто раз говорили: необязательные похождения с зубоскальством, главки провисают. Цитата: «Вторые сутки фигней маемся», наш комментарий: «Точно, вторые сутки и шестую главу!» Вроде как герои и деятельные, и обстановка экстремальная, и хотят они чего-то, а не просто так тусуются. А фигней маются. Цитата: «Подхватил жалобно скулящую Жанну под мышки», она вроде Женя была, если память мне не изменяет.
Автор: Она действительно сначала была Жанной! Спасибо…
Олег Ладыженский: Пишем: «Тянем резину, а к чему?» Пример:
«Упереться, оттолкнуться, изогнуться. Вдох. Упереться, оттолкнуться, изогнуться. Выдох. Во фрактале нельзя долго стоять на месте. Первый синдром: ощущение беспричинного страха – быстро сменяется вторым, с его ворохом странных, очень реалистичных воспоминаний. Они пересыпаются в сознании, словно сухой песок, смешиваются, потом вспыхивают заревом чУдных, порой очень красочных, видений, слуховых галлюцинаций третьего, порогового, этапа, потому что страх вот-вот вернется, и очень скоро сознание будет раздавлено стылой темной волной ужаса, сковывающего движения, словно в тех снах, где хочешь убежать, но все равно движешься, словно паук в сосновой смоле. Четвертый синдром. Последний сидром. Как-то оно всё связано, словно волна жути сама движется в окружении остальных синдромов, и время отдыха зависит лишь от того, насколько удастся ее обогнать».
Ага, начинают потихоньку хихикать слушатели… Вдвое урезаем этот текст, оставляя стилистические приемы.
Дмитрий Громов: Лишние прилагательные, лишние дополнительные сравнения, одни и те же.
Олег Ладыженский: Все знают старую шутку, не очень смешную: коль в стене открылся люк, не волнуйся, это – глюк. Как шутит Рогожин? “Коль в стене открылся люк, в люке вскрылся новый люк, в новом люке в тот же час приоткрылся новый лаз, знай, приятель, в этот раз то не глюки, а «X-Files».” Нельзя так долго шутить. Это невозможно.
Голос из зала (Первушин?): А мне понравилось!
Олег Ладыженский: Слушай, ты «X-Files» писал? Во-от!
(смех в зале)
Олег Ладыженский: Цитата: «Вроде хилая, а уже на первых занятиях по тхеквондо умудрилась вырубить Романа пяткой в лоб, когда он попытался как бы невзначай ущипнуть ее за сосок на ковре»…
Автор: Есть два стиля тхеквондо! В одном из них можно, а в другом нельзя…
Олег Ладыженский: Еще раз: ущипнуть ее за сосок на ковре…
(смех в зале)
Олег Ладыженский: Я внятно читаю?
(очень громкий смех в зале)
Олег Ладыженский: Где сосок был?
Автор: А-а-а!
(хохот в зале)
Олег Ладыженский: Более того: автор развивает эту идею! «Очень милый сосок!»
(громоподобный хохот в зале)
Дмитрий Громов: Не говоря уже обо всём остальном! И всё – на одном ковре!
(всхлипывания в зале)
Автор: Ладно, сосок с ковра убираем напрочь… Можно вопрос? Ладно, лучше не буду, если он не возник у знатоков боя…
Олег Ладыженский: Зачем это обсуждать с точки зрения знатоков боя? Опять пяткой в лоб! В каждом романе это бывает…
Дмитрий Громов: С завидной регулярностью!
Олег Ладыженский: Ну, еще по шее – в виде редкого исключением. А так – в лоб, в основном. Цитата: «Что такое лоботомия? Что-то вроде линии бикини?» — поинтересовалась Женечка, взирая на нас абсолютно невинными, широко распахнутыми глазами. И непонятно было, то ли она прикалывается, то ли говорит серьезно.»
Если она говорит серьезно, или кому-то вообще не понятно — то надо идти к психиатру. Это понятно абсолютно!
Дмитрий Громов: Что она прикалывается!
Олег Ладыженский: Дальше – мелочи совсем, корявые оборотцы. Быстро читаю, тут уже немножко осталось:
«Звонко пропела Анюта и выскочила к самой витрине, повернувшись к туману хвостиком, а он был, ко мне передом.» Мы все понимаем: автор хотел пошутить, обыграть фразу «К лесу задом, ко мне передом», но попал, как с «X-Files». Кто-нибудь понял, что эта фраза значит? Кто был к нему передом? Хвостик? Туман?
Следующая фраза: «Я открыл рот, чтобы упомянуть о фольклорных подружках лешего, обитающих здесь же, на болоте, но Евгения смотрела в мои глаза столь невинным и ласковым взором, почесывая ребро ладони, что пришлось закрыть его снова…»
(смех в зале)
Олег Ладыженский: «Выдула большой пузырь из жвачки, и лопнула его острым ноготком.» «Лопнула» в данном случае не работает. Дальше — периодически несогласование родов, женского и мужского, это можно не очень цитировать.
«Ярослав, я именно о нем веду свой рассказ, был парнем среднего роста, нормального телосложения, со стандартными для большинства петербуржцев серыми глазами и темным цветом волос.» Протокол.
«Рядом на столь же реальном столе валялась предельно реальная, но уже пустая тарелка, и вилка, которая есть.» Тарелка валяться на столе не может.
Дмитрий Громов: Валяться она может на полу, на диване, а на столе она стоит или лежит перевернутая, но не валяется.
Олег Ладыженский: «Для нового духовенства, призванного молитвой и силой оружия внушать уважение низшим кастам к наместникам Бога на земле, а также для особо приближенных жополизов, удачно выслужившихся перед большими боссами.» Переутяжеленная фраза, таких много.
«Катюша ко времени моего возвращения уже беззаботно дрыхла в своей кроватке, выгнувшись калачиком.» Калачиком можно свернуться. Выгнуться – надо быть гуттаперчевым человеком.
Дмитрий Громов: Еще и спать так!
Олег Ладыженский: Еще одна казанная фраза: «Понял, что это, видимо, закон человеческой натуры: люди искусства либо быстро уничтожают себя в личной борьбе, а она бывает разной, либо истощаются и зарабатывают деньги на былых заслугах.» Канцелярит. Смысл понятен, не интересно.
«И случайно, в момент полного распада найти одну, которая окажется бесчисленно важнее всех остальных». Может быть, бесконечно? Дальше мелкие тавтологии с повторами, но это можно и не зачитывать.
Если подводить резюме, то при всех несомненных литературных достоинствах и умениях автора — я не иронизирую! — пахоты тут немерено. Если из этого делать что-то, похожее на книгу. Какой пахоты — мы, в целом, рассказали.
Дмитрий Громов: Подробнее расписано здесь в файле. Мы общую канву дали.
Олег Ладыженский: С одной стороны, текст получается и не фантастика по большому счету, а метафорическая литература. Тогда ряд глюков героев списывается на общий сюрреализм современной литературки, большой и малой — но тогда не прокатят очень плоские образы. Картонные персонажи: две девочки-близняшки…
Дмитрий Громов: Как по мне, это – всё-таки фантастика. Совершенно четко есть и фантастическое допущение, и концепции, связанные с физикой, и антураж соответствующий. Если это предлагать к изданию, то в первую очередь все-таки по линии фантастики. Но перед тем, как предлагать издавать — автору виднее, что из рекомендаций применить, или сделать по-своему. Что смогли – посоветовали. Сокращать, ужимать, уплотнять – точно. Точнее выстраивать стержень идейный и сюжетный, делать финал. Способы решения – на усмотрение автора.
Последние комментарии